Чтение онлайн

Именно Дойл ответил ей:

— Если ты прекратишь пытаться заставить нас понервничать, моя королева, возможно, но если ты продолжишь вести себя так же, как последние несколько минут, то какой в этом смысл? Мы не хотим, чтобы наши дети росли в атмосфере страха и неуверенности.

— Как посмел ты ставить под сомнение мое поведение, Мрак?

Он пожал плечами, все еще держа одну руку на моем плече, а в другой сжимая ладонь Холода.

— Именно поэтому мы и не желаем, чтобы дети росли при тебе, при твоем дворе. Я считал, что Эссус[17] сглупил, забрав Мерри и своих придворных и покинув Неблагой двор, но теперь понимаю, насколько он был мудр. Даже если бы Мерри выжила при нашем дворе будучи ребенком, сейчас она была бы совсем другим человеком. И не думаю, что та Мерри была бы лучше или добрее.

— Нельзя быть добряком и править при этом сидхами или гоблинами, или слуа, да кем угодно в Фэйри и за его пределами. Доброта — сказка для детей и людей.

— Проявлять доброту тогда, когда это возможно, это не слабость, — сказал Дойл.

— Для королевы чаще всего она ей и является, — ответила Андаис.

— Ты же видела Мерри на поле боя, неужели ты считаешь, что ее добродушие сделало ее менее безжалостной, менее опасной, моя королева? — спросил он, и его голос стал ниже, наполнившись теми низкими вибрациями, которые пугали меня когда-то. А теперь они вызывали у меня дрожь совсем по другой причине, гораздо более приятной, потому что всего три вещи могут заставить голос мужчины звучать грубее, наполниться тестостероном: тяжелая тренировка, жестокость и секс.

— Думаешь, это мудрый шаг напоминать мне о том, как она расправилась с моим сыном на моих же глазах?

— Думаешь, это мудрый шаг напоминать Холоду о его потерянной первой любви?

— Холод не в силах наказать за такую дерзость, в отличии от меня, — напомнила она.

— Опять ты за свое, — проговорил Рис.

Она снова повернулась к нему.

— Что ты хочешь сказать?

Эймон, сидящий рядом с ней, пошевелился и заговорил тихим и вразумительным голосом, к которому прибегают, чтобы успокоить диких животных или чтобы уговорить прыгуна отойти от края.

— Моя королева, моя возлюбленная, он имеет в виду, что, если ты продолжишь угрожать им возмездием, у них не будет причин показывать тебе племянников. Перед тобой внуки твоего брата, хочешь ли ты присутствовать в их жизни или предпочтешь остаться Королевой Воздуха и Тьмы, запугивающей и не прощающей никаких обид?

— Я же уже предложила сложить с себя полномочия Королевы Воздуха и Тьмы, если Мерри взойдет на престол.

— То есть для тебя важнее быть тетей Андаис внукам Эссуса, чем королевой?

Она, казалось, задумалась над этим на какое-то мгновенье, а затем кивнула.

— Да, чтобы увидеть продолжение моего рода, ради трех потомков нашей крови, уже обладающих такой силой, ради этого я уступлю.

Это были не просто потомки, а могущественные, одаренные потомки. Она уже увидела отметину молнии на руке Гвенвифар и наблюдала, как она вспыхивала от прикосновения Мистраля. Аластер еще не продемонстрировал такие таланты, как у девочек, но для Андаис, похоже, было само собой разумеющимся, что он тоже будет силен. Если бы кто-то из наших детей не был одарен, по ее меркам, она сочла бы их такими же бесполезными и недостойными, какой она посчитала меня, когда мне исполнилось шесть, и она попыталась меня утопить.

Эймон с опаской накрыл ее ладонь своей.

— Но, любовь моя, отказаться от престола недостаточно. Мередит и ее консорты хотят чувствовать себя в безопасности рядом с тобой, а прямо сейчас они этого не чувствуют.

— Они и не должны. Я Королева Воздуха и Тьмы, правитель Неблагого двора. В этом и суть, чтобы люди меня боялись, Эймон, ты же знаешь.

— Чтобы править нашим двором — возможно, чтобы держать под контролем Золотой двор — наверняка, но, любовь моя, быть может для двоюродной бабушки Андаис запугивание не самый лучший выход.

Андаис нахмурилась, как будто не понимала, о чем он. В его словах была логика, она могла прислушаться к нему, но я не уверена, что она способна уловить смысл.

В конце концов она признала:

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать, Эймон.

Он попытался притянуть ее в свои объятия, сказав:

— Знаю, что не понимаешь, любовь моя.

Она отстранилась.

— Так объясни мне, тогда я пойму.

— Тетя Андаис, — позвала я.

Она повернулась ко мне, все еще хмурясь, все еще не понимая.

— Сожалеешь ли ты о потере Тайлера?

— Я же сказала об этом, разве нет?

— Сказала.

— Тогда зачем ты спрашиваешь, Мередит?

— Будешь ли ты сожалеть, если не станешь для наших детей тетей Андаис?

— Я и так их тетя, Мередит. Тебе этого не изменить.

— Может и нет, но я в праве решить, будешь ли ты лишь формально называться их тетей или по-настоящему станешь частью их жизней, чтобы они в хорошем смысле знали, кто ты такая, или попадешь в число тех, о ком мы будем предостерегать их. Хочешь быть чудовищем для своих племянников? Лишь увидишь тетю Андаис, беги! Если она приблизиться к тебе, зови на помощь, борись! Такой след ты хочешь оставить в их жизни?

— Они не смогут дать мне отпор и победить, Мередит, даже ты не можешь.

— Я не это хотела до тебя донести, то, что ты подумала об этом, и делает тебя нежеланным гостем здесь.

— Не делай из меня своего врага, Мередит.

— Тогда извинись, тетя Андаис.

— За что?

— За напоминание Холоду о боли прошлого, за попытку запугать Китто, за каждую угрозу, каждый намек на боль и жестокость, с которыми ты сегодня говорила.

— Королевы не просят прощения, Мередит.

— А тети это делают.

Она моргнула, глядя на меня.

— Ах, — вздохнула она, — так ты хочешь, чтобы я стала жизнерадостной родственницей, раздающей подарки и улыбки.

— Именно так, — подтвердила я.

Она улыбнулась, но улыбка эта была не из приятных, словно она съела что-то горькое.

— Хочешь, чтобы рядом с детьми я была совсем другой, нежели есть на самом деле?

— Если это предполагает быть приятной, доброй и просто нормальной тетей, то да, Андаис, именно этого я и хочу.

— Все это не их наследие.

— Мой отец, твой брат, придерживался другой позиции и научил меня всему этому.

— Именно любовь и доброта и погубили его, Мередит. Он засомневался, потому что любил своего убийцу.

— Возможно, если бы ты воспитала своего сына так же, как отец меня, научила бы его быть добрым, заботливым и счастливым, никто из них не был бы сейчас мертв.

Она замерла, словно я отвесила ей пощечину.

— Как смеешь ты…

— Говорить правду? — закончила я.

— Так я должна стать фальшивкой, фикцией жизнерадостной, улыбающейся тетушки, не то ты попытаешься вычеркнуть меня из жизней моих племянников?