Чтение онлайн

– Вы поймете, – мрачно ответил он сам на свой вопрос.

Старик снова прекратил говорить. Его старость допускала манеру говорить пару слов в минуту, но я сильно разозлился и сам не понимал почему. Возможно, я боялся, что эта история привлечет внимание медсестры или кого-то еще. Я собирался одернуть старика, когда он начал говорить чуть громче, чем следовало. Но передумал, потому что он как раз продолжил свою страшную историю.

– То было теплое июньское утро. Кажется, тридцатое, или около того. Я собирался в школу. Побросал учебники, тетради, карандаши. Уже готов был выйти. На мне была белая сорочка и черные брюки со стрелочками. Помню, как сейчас. А еще светло-серый пиджак. Как же я его любил, как же любил, – вспоминая эту вещь, он невольно улыбнулся, но затем на его лице снова легла тень печали, – я достал Колина из его замечательной кроватки и положил в клетку. Клетка немного пошатывалась, и я сказал, что надо укрепить ее. Мать обещала снять его оттуда очень скоро, а отец – починить клетку после работы. Не знаю, что с ней было не так, кажется, отошел какой-то болтик. Но этого было вполне достаточно… А Колин был счастлив и мне, и матери, и отцу. Он улыбался нам своей потрясающей детской улыбкой и лез ко мне, протянув ручки, улюлюкая что-то на своем детском языке. Я обнял его напоследок и ушел. Обратно я шел с отличным настроением. Ждал, что открою дверь, а там мама с Колином. Я ужасно хотел обнять его, прижать к себе и сказать, как обожаю его. Я поднимался по лестнице с этим чувством безразмерного счастья. Я открывал дверь и ждал этой самой секунды. Мать стояла на кухне, готовя мне обед. Колин все так же копошился в своей поскрипывающей клетке, и радостно засмеялся, когда я вошел. Наверное, стоило подойти и снять его, обнять, положить в кроватку, но я был ужасно голоден. Пошел на кухню, обнял мать. Получил от нее миску горохового супа и вернулся обратно, в зал, к брату. Колин смеялся и пищал, а я ел и улыбался. Ветер подул как-то неожиданно и холодно. Кажется, намечался дождь, и я подумал, что успею снять Колина до того, как он начнется, – слезы снова выступили из уголков глаз старика, и на этот раз от моего платка он не отказался, – Я испачкал лицо зеленым супом и состряпал Колину смешную рожицу. Издал какой-то звук, отдаленно напоминающий обезьяну, и пару раз подпрыгнул. Думаю, делать этого не стоило. Я много думал об этом, но каждый раз приходил к одному и тому же выводу – во всем виноват я сам. Это грызет меня изнутри, и хочется биться головой о стену, пока все мысли не вылетят из нее. Так вот, пока я прыгал, Колин улыбался одной из своих очаровательных улыбок. Он смеялся, и вдруг клетка накренилась. Видели бы вы его лицо в этот момент. Он будто просил меня, чтобы я двигался быстрее и спас его. Я не успел. Я ухватил его за носочек, но он соскользнул с его крошечной ножки чрезвычайно быстро. Носочек остался у меня в руке, а Колин упал вместе со своей клеткой, – слезы душили старика. Они лились по его щекам, словно тысяча мелких рек. Я хотел бы его остановить, но не смог. В тот момент во мне и самом что-то противно щелкнуло. Тем временем, старик продолжал:

– Я стоял у окна и смотрел, как клетка срывается и он падает. Ничего не мог сделать. И знаете, что мне снится каждый день? Его улыбка перед падением. Его смех. Он жив до того самого момента, пока клетка не падает. А что я… Я прикован к месту, и не могу встать на эти свои чертовы ноги, – старик показал сухим пальцем на инвалидную коляску, в которой сидел, – как и сейчас. Впрочем, на этом все… Как вас там?

– Михаил.

– Да, Михаил. Простите, но вам нужно идти. Наше время подошло к концу, увы. Если вы еще захотите связаться со мной, благо есть телефоны, вот вам моя карточка.

Он протянул мне картонку, на которой разборчивым почерком было написано его имя и телефон. Резкая смена настроения старика привела меня в недоумение, но уходил я полностью расстроенный. Еще никогда я не был так разбит. Пока я шел по длинному, замысловатому, украшенному картинами коридору, я видел перед собой лицо старика. Когда я собирался уже выходить, почти стоял в дверях, ко мне подошла молодая девушка (сиделка, вероятнее всего) и спросила:

– Могу ли я задать вам вопрос о вашем разговоре с Альбертом? – только этого не хватало! Теперь меня еще и спросят – как это я довел бедного старика до истерики? И как только это она так быстро все узнала!

– Да, разумеется, – ответил я, стараясь отвести взгляд. Она печально улыбнулась и посмотрела мне в глаза с каким-то сожалением, затем спросила:

– Он рассказывал вам историю про Колина или про Генри?

Я удивился. Сколько же еще тайн хранит этот сукин сын?

– Он говорил мне про своего брата, – мой голос отдавал металлом.

– Я знаю, – настойчиво сказала она. – Так про кого из них?

– Про Колина. Но Альберт не говорил про второго своего брата, насколько я помню, он даже не упоминал, что у него есть второй брат.

Возникла совершенно идиотская пауза.

– Мне очень жаль. У Альберта никогда не было ни одного брата. Он вырос в семье один. Вы должны понимать, что его история это не более чем выдумка старика, страдающего недостаточным вниманием со стороны окружающих.

– Что? Быть такого не может! – я был искренне удивлен, – он рыдал прямо при мне и вытирал слезы носовым платком!

– То же самое он делает, когда говорит про своего выдуманного брата Генри, погибшего под поездом. Генри погиб в четырнадцать. По сюжету, Альберт и Генри на спор ложились на рельсы, чтобы поезд проехал над ними. Первой была очередь Генри, как вы понимаете.

Я задохнулся от слов, рвавшихся наружу. Девушка, тем временем, продолжала:

– Первое время ему здесь все верили, начиная от местных обитателей заканчивая персоналом. Но как-то раз один из постояльцев услышал обе истории, а потом спросил: «Так сколько братьев у тебя было, Альберт?» – на что тот ответил – «Разумеется, всего лишь один». Из любопытства мы проследили жизненный путь Альберта, и узнали, что он был единственным ребенком в семье.

– Что? Он плакал над выдуманной историей?

– Получается, так, – сказала она, и на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Вы точно уверены, что у него не было братьев?

– Так же, как и в том, что он никогда не жил в Лондоне. Альберт никогда не выезжал даже за границы России. Дело в том, что когда Альберта привезли сюда, он не был никому интересен. Почти все местные негативно о нем отзывались из-за вызывающего поведения и неуважения к остальным. Должно быть, тогда он и придумал свои истории, чтобы привлечь слушателей.

– Ясно. Спасибо, что сообщили, – сказал я максимально небрежно и вышел на улицу, но не успел захлопнуть за собой дверь, как девушка меня окликнула:

– Эй, Михаил! Не забивайте себе этим голову!

Я кивнул вместо ответа, и торопливо поспешил по тропинке, ведущей подальше от этого дома, противного старика и призрака старости, назойливо дышащего мне прямо в затылок.

***

Старый шкаф умер через две недели от старости.

Я редко вспоминаю эту странную историю. Наверно, потому, что она меня так сильно пугает. Вы только подумайте, человек выдумывает жизнь, которой не жил, и рассказывает про нее другим людям. Насколько же скучно и заурядно он прожил свой век, а?

Изо дня в день меня донимал ряд вопросов, ответа на которые я не мог добиться. А вдруг этот старик верил во все, что с ним случилось? Неужели, все это вызвано всего лишь старостью, беспомощностью умирающего сознания? До чего же тогда меня доведет старость, если я продолжу валяться на койке? Может быть, тоже начну выдумывать небылицы про несуществующих братьев?

Я надеялся, что такого со мной никогда не случится. Во всяком случае – пока я не вспомню самое яркое событие в моей жизни и не изложу его от начала до конца. Иначе у меня больше никогда не будет шанса оставить после себя след, более глубокий, чем вмятина от тела на освободившейся койке.

Часть первая

Гнусно. Грязный пакет желтого цвета с убогой надписью мотается по проезжей части. Его то и дело задевают непривлекательного вида машины, все в пыли, выстроившиеся в шесть рядов. Пакет хлопается о дешевые автомобили с остервенением, издавая какое-то хлюпанье. Даже знать не хочу, что за еда находилась в нем до того, как он стал мешком с рвотным содержанием внутри. Вздыхаю с облегчением: нескоро я увижу всю эту гадость снова.

Семиэтажное здание посольства – единственное, что делает это место не таким убогим, каким оно являлось; оно выделяется посреди остальных замысловатой архитектурой. Больше сказать о нем и нечего.

Мои часы издают сигнал, оповещающий нас, что до собеседования с консульским офицером остается ровно двадцать минут. Я оглядываюсь на друзей, призывая их к движению взглядом. Они и сами уже догадались, что пора входить внутрь. У входа, как ни странно, нет никакой очереди. Там нас ждет дородный, лысый человечек в какой-то форме. Теребит наши паспорта, забирает себе в будку на минуту – и тут же возвращает, указывая своими пухлыми ручонками, куда нам двигаться. Будто бы мы без этого толстяка не сообразили. Пока проходим на территорию посольства, лысое потное недоразумение подозрительно на нас смотрит. Может быть, потому что мы красиво одеты. Наши костюмы не идут ни в какое сравнение с его мятым мешком.