Чтение онлайн

Как раз следующим днем Карозин собирался встретиться с управляющим и тоже, как выразилась его супруга, составить свое о нем мнение. Этот день от лекций был у профессора свободный – достигшее пределов напряжение в ожидании коронации все равно делало невозможным занятия. Словом, Никита Сергеевич предупредил госпожу Морошкину, что хотел бы повидаться с ее управляющим, и та ответила согласием, назначив на полдень.

Таким образом, Карозин еще и успел познакомиться с живописцем, прибывшим в условленное время в их скромный особнячок.

На первый взгляд, не было в нем ничего привлекательного. То есть, не было ничего ярко-привлекательного. Сложен он был хорошо – высок, худощав, у него были замечательной формы руки, точные и скупые жесты. Его коротко стриженные волосы были того неопределимого оттенка, который наиболее правильно можно было бы сравнить, пожалуй, с густым туманом или золой, так же неброски, почти незаметны были его брови и ресницы. Но вот продолговатое лицо притягивало с первого взгляда, хотя поначалу поражало именно своей некрасивостью, а точнее было бы сказать – будто бы некоторой неправильностью черт. Высокий бледный лоб, тонкий крупный и немного хищный нос, упрямо выставленный вперед подбородок, нечетко очерченные яркие губы и глаза – небольшие, глубоко посаженные, с каким-то надменным и даже циничным прищуром, меняющие цвет от стального до карего… От него исходила такая сила, что чувствовалось и понималось как-то сразу – этот человек способен на поступок, на любой поступок. И тем не менее, он был невероятно, как-то пугающе привлекателен.

Одет он был, как и прочие его собратья, в длиннополый видавший виды сюртук, а в руках, помимо мягкой широкополой шляпы тоже, впрочем, далеко не первой свежести, держал папку. Едва войдя в малую гостиную, где его ожидали хозяева, господин Соколов поклонился без лишней суетливости и посмотрел на супругов взглядом спокойным и выжидающим. Катеньке на мгновение даже показалось, что это не он к ней, а она к нему прибыла и изволила тревожить. Она удивилась про себя, каким же образом Наташе удалось уговорить этого, по всей видимости, несговорчивого человека к ним приехать.

– Михаил Андреевич Соколов, – представился он.

Карозин тотчас представился сам и представил свою супругу.

– Добрый день, – улыбнулась она приветливо. – Проходите. Благодарим вас за то, что согласились.

– Спасибо, – откликнулся Соколов, но не сел на указанный стул. – Однако вы поспешили, я еще не согласился, – и тон, которым это было сказано, самым странным образом ничуть не оскорбил хозяев. Они только согласно кивнули, понимая, что замечание полностью оправданно. – Что же, Катерина Дмитриевна, – художник оценивающе прищурился, – вы хотите портрет? – Катя улыбнулась в подтверждение. – Но знаете ли вы, сколько это будет стоить?

– Назовите вашу цену, – тотчас откликнулся Карозин.

– Быть может, прежде вы захотите взглянуть на мои рисунки? – чуть вскинув брови, спросил Соколов.

– Я видела сделанный вами портрет одной особы, – тут же сказала Катенька. – На мой взгляд, этого вполне достаточно.

– Вы не правы, – мягко возразил художник. – Тот портрет, – выделил он своим слегка хрипловатым голосом, – это особая история, вообще же я работаю в несколько иной манере. И не знаю, поверите ли вы, – и его строгое лицо на миг озарила неожиданная открытая улыбка, – но я сам до сих пор удивляюсь, как он у меня вышел.

Карозины переглянулись.

– Да, – кивнул Соколов, – к сожалению, я не могу пообещать вам, что и ваш, в случае заказа, конечно, – совершенно спокойно и с видом полного достоинства продолжил он, – портрет получится хотя бы отчасти столь же хорош. В манере исполнения, разумеется. Не могу поручиться, нет, – повторил он скорее себе, нежели Карозиным.

– Что ж, – пожал плечами Никита Сергеевич, который, безусловно, с любым другим человеком, держащимся так обособленно и чуть ли не с вызовом, давно бы уже вскипел, а тут, удивительное дело, воспринимал происходящее как само собой разумеющееся. – Что ж, – повторил он, – тогда позвольте взглянуть на ваши рисунки.

– Пожалуйста, – с мягкой слабой улыбкой Соколов передал ему папку, а сам сейчас же сел на стул и откинулся на спинку.

Никита Сергеевич опустился рядом с женой на диванчик и развязал тесемки дешевенького бювара.

И тут же оба они были неожиданно поражены, поскольку на первом же рисунке был изображен настоящий хаос, состоящий из большого обилия тел – и мужских, и женских и детских, одетых в туники. Что это такое, толком разобрать было и невозможно, за помощью они оба обратились взглядом к сидящему напротив художнику, но тот только снова слабо улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря – ведь я вас, господа, предупреждал.

В замешательстве супруги посмотрели на другой рисунок – на нем была с мельчайшей точностью нарисована голова – лицо, искаженное гримасой боли, и опять было окончательно непонятно, кому же, например, принадлежит это лицо – мужчине, женщине или ребенку. Но общее впечатление было кошмарным, в глазах несчастной жертвы, а именно так и хотелось назвать увиденное, застыл ужас, рот искривил немой крик, и все складочки этого лица, все морщинки были прорисованы с такой поражающей отчетливостью, что хотелось закрыть уши и глаза, только бы не видеть этого ужаса, не слышать этого немого крика.

Катенька сглотнула и невольно придвинулась к Никите поближе, уже опасаясь переворачивать лист бумаги. Однако со следующего листа бумаги на них смотрела милая девочка – большие, бездонные какие-то глаза, крохотный носик, мягкие губы, слабый подбородочек, растрепавшиеся косички. И только потом оба они, не сдержав облегченный вздох, заметили, что у милой крошки нет пальчиков на правой руке, которой она прижимала к себе полотняную куколку. Катя снова взглянула на Соколова с вопросом во взгляде.

– Нет, она такой родилась, – ответил он тихо. Катя кивнула.

Перевернули очередной лист бумаги. Большой стол, а за ним крестьянская семья трапезничает. Штрихи сильные, нервные какие-то, но схвачено все очень точно – изможденные фигуры и лица, почти лишенные выражения, только старик следит голодным взглядом за тем, как молодой парень отправляет деревянную ложку в рот.

– Довольно, – сказала Катя и поднялась с дивана, чтобы подойти к окну.

Соколов почтительно поднялся следом за ней.

– Что же, вы, надо полагать, откажетесь? – не без иронии спросил он. – Но эти рисунки это и есть мои настоящие работы.

– А как же тот портрет, что был на выставке? – как-то беспомощно спросила она, обернувшись к Соколову. – Он назывался «Белая нежность»?

– И был написан таким же загадочным способом, как и портрет одной знакомой вам особы, – почтительно ответил Соколов. – Это нетипично для меня, но иногда случается. И потом, все, что в этой папке, – он метнул на бювар быстрый взгляд, – вряд ли увидит свет. Никто не захочет приобрести такие, – выделил он голосом, – картины.