Чтение онлайн

Этот гадёныш вдруг плюёт. Тёмные брызги попадают мне на щёку и на пиджак.

Я встаю. Достаю платок, протираю лицо. Гадёныш. Да у меня за меньшее… Ладно. Ладно. Надо дышать. Дышать. Рационально. Без эмоций. Раааз. Двааа. Фууух.

Андрей шагает вперёд, но я ставлю ему руку.

– Не надо, – говорю я. – Будем милосердными. Пусть сидит.

Да. Пусть сидит. Милосердие как оно есть. В чистом виде.

Молча выхожу.

На Аркашу можно будет надавить. И этот его человечек может ещё пригодиться. Если будет жив.

– Значит, так, – говорю Андрею. – Подержим его. Найди ему место. Следи, чтобы не откинулся. Дня на два, на три. Может, чуть больше. Понял?

Андрей кивает. С таким видом, будто способен что-то понять в моих планах. Идиот.

Я иду обратно в кабинет.

Дыхание моё начинает сбиваться уже на втором пролёте. Годы, годы. Проклятые годы. Ещё десять лет назад… Да ладно, что там.

В кабинете я заливаю руки антисептиком, снимаю двумя пальцами пиджак, бросаю его на пол, – и снова щедро полить себя, вот прямо-таки закатать всё до локтей, и полить – потом достаю из шкафа точную его копию, накидываю пальто, беру со стола телефон, иду на выход.

Улыбаюсь Аде.

Аде: привычной и надёжной. В чём-то даже незаменимой. Сколько она уже со мной? В регионах ещё начинали. Так и переезжает из одной приёмной в другую. Только каждый раз размером побольше.

Выхожу.

Уже поздно, темнеет. На улице хорошо: огни бегущих машин, лёгкий снежок, высотка в туманном мареве. Всё-таки нужно чаще бывать на природе. На воздухе. Не просиживать по двенадцать часов в день в помещениях. Вон, одышка уже. Иду к машине.

– Анатолий Дмитриевич! – кричит из открытой двери офиса Ада.

Споро бежит. В руке у неё папка.

– Спасибо, – я беру забытые документы: полистаю, пока еду. – Да. Кстати. Каждый раз при входе вспоминаю, а потом некогда. Почистить надо.

– Вывеску? – сразу догадывается Ада.

– Вот смотри. То, что общественная приёмная – видно, а фамилию уже не очень. Организуй, пожалуйста. И ещё. Константина мы переводим. В Барнаул. Подготовь все документы, будь добра. И отдай в чистку пиджак. У наших, не на стороне. Как обычно.

– Завтра всё будет, – говорит Ада. – Хорошего вам вечера.

– И тебе, – отвечаю я.

Нагибаюсь в открытую водителем дверь, но не сажусь: визг тормозов, трассирующие прочерки подмёрзшего у обочины снега, крик.

Суета.

Нездоровая, неправильная суета.

Мимо летит что-то тёмное.

В нескольких метрах от меня – два мотоцикла, что само по себе уже странно: февраль.

– Эй, эребоча, – кричит из-под шлема мотоциклист, затормозивший в паре метров. – Подонок! Получи!

– В чём… – я не успеваю договорить.

В грудь мне бьёт что-то, дыхание моё рефлекторно прерывается из-за отвратительного запаха; лицо залито липким, тошнотворным.

– Ты! – орёт Витёк: водитель. – Ты! Стоять!

Оба мотоциклиста надрывно газуют, колёса их прокручиваются, мигом протирая снег до плитки и, вихляя, выезжают на Садовое.

– Сам догадаешься, за что, – кричит мне один из них.

Я отворачиваюсь от всех, пробую вытереться. Аделаида срывает со своей шеи платок, протягивает мне, но я отталкиваю её руку.

– Полицию? – предлагает она; в ладони её уже светится разблокированный телефон.

– Убери, – говорю я, делая губы уточкой, чтобы ненароком ничего их не коснулось. – Пошли все. Вон. Быстро.

– Но Анатолий Дмитриевич, – она пробует заглянуть в лицо: оценивает ущерб.

– Пошла нахрен! – кричу я, срываю с себя пальто, вытираю лицо подкладкой, бросаю его и иду обратно в офис: салону служебной моей машины тоже досталось, не поеду на ней, возьму такси. – Чтобы не видел никого!

Аделаида замирает. Я намеренно толкаю её плечом и открываю дверь офиса.

***

Если последовательно и методично принимать правильные решения, неизбежен успех, – такое состояние дел ординарные люди суеверно называют «удачей», «фортуной» или «везением» – но достаточно одного неверного шага, и цепочка благополучия может быть разорвана. Одного. А если таких шагов два? А если больше?

Боров спал, беспокойно хватая толстыми своими пальцами воздух. Вздрагивал.

Асмира – ни в своём режиме, ни в режиме матери – не разговаривала; сидела у подоконника на кухне, смотрела в окно. Обиделась.

А что обижаться? Ну, если этот овощ ей зачем-то ещё нужен, так укололась бы, нашла их по стигмам, забрала.

Но нет.

Предпочла сидеть и дуться. Ладно, её проблемы.

Жалкие это люди – те, кто вместо решения проблем предпочитают вставать в позу и страдать на публику. Жалкие. Да и чёрт с ними.

Когда Демьян вернул борова, – уже после автобуса его понесло по заснеженным дворам, по каким-то стройкам, детским садам, поликлиникам; пришлось потом побегать от чуть не поймавших их полицейских, и одного из них боров закинул зачем-то на трансформаторную будку – Асмира стояла в коридоре, поджав губы.

Ничего не сказала. Подхватила борова, потащила его на диван. Подогрела борщ. Покормила его с ложки. Уложила. Легла сама рядом.

Демьян тоже поел, чувствуя, как здесь, в выморочной этой квартире, снова накатывает на него тоскливый, смурной и томительный ужас.

Всё в жизни можно пофиксить.

Найти работу. Разобраться с жильём. Раздобыть новый паспорт, в конце концов. Снова купить телефон.

Но что делать, когда рядом ходит копия его матери, всунутая в тело этой малолетки? Что?

Как справиться с этим? А?

Забыть? Игнорировать?

Он съел шарик, поймав себя на том, что накрыло его невесть откуда взявшееся чувство вины, намешанное с удовольствием от щекочущей этой судороги на нёбе, от электрической кислинки.

Просмотрел невнятицу про подземный морозильник и запертого там человека.

Поискал и не нашёл телефон.

Оделся. Натянул кургузые свои ботинки. Нашёл отстёгнутый с какой-то куртки капюшон, пристроил себе на голову. Чтобы не узнали.

Асмира демонстративно игнорировала его.

Демьян попробовал поймать её взгляд; не получилось.

Он вышел.

Продышаться от посторонних жизней, начавших уже обволакивать паутиной выморочных иллюзий.

Начавших сводить с ума. Натурально.

Около остановки было шумно. Демьян, двигаясь боком, осторожно прошёлся рядом с гомонящими людьми.