Чтение онлайн

Демьян, плохо понимая, что делает, подошёл к холодильнику и увидел рядом с саквояжем свой телефон. Зашёл, тыкая непослушными пальцами, в приложение: ставка его не сыграла.

Ставка его.

Не сыграла.

Опять.

Хотя, это ведь теперь неважно?

У них уже есть деньги.

Возвращать ничего не нужно? Не нужно?

Или… или всё это ему привиделось? Примнилось?

Демьян развинтил термос.

– Туда бы из морозилки льда доложить, – сказала, не поворачиваясь, Асмира. – Можешь? Будь так, пожалуйста.

Внезапно Демьяну стало страшно. Бессмыслица и пустота коснулись его отчего-то своей чернотой. В голове у него будто бы выключили свет. Это было необычное и будоражащее ощущение. Он и не знал раньше, что в нём было светло. Там, внутри. Не в теле даже, да и не в голове, а… Непонятно, где. В нём. Но не в мыслях. Не в движениях. Выше. Затопившая его темень подсказала контрастом, что там всегда, постоянно, нечто едва заметно тлело, возилось светящимися и щекотными мурашками, подсвечивая ему – что? Дорогу? Смысл? Его самого для других? Для себя? Непонятно. Да и неважно.

Чтобы остановить сумбурные эти мысли, – он чувствовал, как близко прижался к болезненному и суетному жару зарождающейся паники; это злило, заставляло сжимать непонятно на кого кулаки – Демьян нашарил в термосе шарик, и закинул его в рот. Поддавил снизу языком.

И тут же выплюнул.

Дрянной вкус давно пропавшего молока заставил его язык дёрнуться. Демьян крутанул вентиль крана. Прополоскал рот.

– Такое бывает, – сказала Асмира, продолжая возиться над кастрюлей. – Некоторые плохие. Лёд надо менять уже.

Демьян в какой-то прострации закинул ещё один шарик, потом взял с подоконника карабин, перехватил его поудобнее, и вышел в комнату.

Боров по-прежнему подбрасывал мягкую свою игрушку вверх, и ловко хватал. Улыбался. Похоже, он был счастлив.

– Наказать сотрудников, – сказал Демьян вслух. – Взять лабораторию. Продать информацию.

Вот его план. Коротко и ясно.

Отомстить и заработать.

Наказать и победить.

И поможет ему в этом…

Поможет ему вот этот неандерталец. Всё равно не человек уже. Овощ.

***

Я протискиваюсь – въехал кому-то локтем… нормально, пусть терпит – по бровке, пристраиваюсь в спину Борзова. Сейчас я четвёртый. Моя любимая позиция. За два круга до финиша подёргаю их немного. А на последнем – начну валить.

Ноги уже прилично подзабиты. Дышится пока нормально. Не рубит, хотя тяжело. Пульс… По ощущениям, запас ещё есть. Нормально. Нормально.

Следить имеет смысл только за Борзовым. За ним, и за Лёхой. Остальные – массовка.

Нет, здесь, конечно, любой может доставить неприятности. Если пустить всё на самотёк.

Но только не сегодня. Не сегодня. Я не дам никому помешать мне. Я готов. По максимуму.

Ничто… Никто меня не остановит. Никто.

Слишком важный день.

Самый важный за последние… сколько? девять лет? За всю карьеру. За всю жизнь.

Выиграю – отберусь на мир.

Получу контракт.

И смогу купить Золгенсму.

Золгенсму.

Ту самую таблетку в невозможные два миллиона долларов. Чтобы поставить, наконец, Альку на ноги.

Да. Приходится поработать ногами, чтобы подарить ноги дочери.

Другого варианта у меня нет.

Так и будет.

А если не выиграю…

Нет, даже думать про такое…

Не выиграю – продолжу сидеть в этой заднице: без денег, без контрактов, без известности.

Без перспектив.

И с Алькой… Которая молча смотрит снизу, и уже не спрашивает, за что ей такое, и почему. Большая стала. Большая. Умничка моя.

И даже не факт, что сидеть-то буду. Через два месяца на место главного тренера приходит этот урод… он не даст мне ничего сделать. Хоть гражданство меняй. Или в школу учителем физкультуры иди.

По дыханию понятно, что сосед скоро отвалится. Уже на этом круге, может быть.

Всё, что нужно сейчас – смотреть в спину Борзова. На его лопатки. Раз. Раз. Раз.

Нормально.

Шаг в шаг, ритмично: только ритм не даёт сдаться, он держит, гипнотизирует, вовлекает; ритму подчиняешься, заставляешь себя быть внутри него, потому что он тащит. Ритм – как скелет забега. Всё держится на нём. Тренировки, питание, экип, подводка – всего лишь прилагающееся к ритму мясо.

Всю дистанцию – за исключением финиша – нужно идти на ритме.

Это как танец. Танец горящих лёгких, деревянных ног и заволакивающей обзор тьмы.

Ну а потом.

Потом, когда уже умер. Когда каждый шаг и вдох – агония. Натуральная, разрывающая клетки тела агония.

Вот тогда нужно прибавить. Отключить страх. Отключить голову.

И ввалить на все. А потом – сверх этого. И добавить.

Я так и сделаю.

Все идут негативным сплитом: сейчас, на середине второй пятёрки уже подбирают десятую за десятой. Терпят.

Терпите. Не поможет. Я всё равно перетерплю.

Борзов обходит второго. Подтаскивает меня к Лёхе. Я цепко держусь за его спиной.

Очень.

Очень тяжело.

Только бы не накатило безразличие; это случается: когда ломаешься вдруг, внезапно. Ломаешься, отпускаешь ноги, идёшь, дышишь, размахиваешь руками. Упираешься в колени. Хватаешь воздух. Смотришь исподлобья в стремительно уходящие спины. Сердце колотит. Слёз нет. Отчаяния нет. Мыслей нет. Всё это придёт потом. Позже. А в этот момент – только тугое безмыслие, словно балансируешь на гребне бархана, и с правой стороны его рутинные тренировки, заботы, обязанности: то, что называется жизнью, а с левой смерть.

С левой – смерть.

Такое со мной было.

Больше не будет.

Спину Лёхи я знаю. Знаю её наизусть. Сразу могу сказать, сколько он ещё сможет терпеть. Мы с ним – сколько? Да вот эти девять лет. Так и бегаем.

И если я сегодня сделаю его… а я сделаю… То всё. Ему можно будет вешать шиповки на гвоздь. Девять лет насмарку. Без контрактов, без перспектив. И Светка уйдёт от него. Это точно. Она сама мне как-то сболтнула. Тогда, в тот раз. Когда мы… Да неважно.

Что ж.

Извини, брат.