Чтение онлайн

Рута сделала шаг из-за прилавка, а потом, словно опомнившись, остановилась. Посмотрела на Демьяна.

Она глубоко дышала. Влажные её губы едва заметно шевелились.

– Ты в порядке? – спросила она.

***

Осмотрительность – это не самоограничение, но свобода выбора безопасного пути. Именно поэтому Демьян немного полежал, не открывая глаз и прислушиваясь к ощущениям.

Они плохо соотносились с тем, что он помнил.

Главным и всепоглощающим чувством была усталость: он словно бы только что пробежал двадцать километров, вот только ни ноги у него не болели, ни плечи с шеей, да и дышалось нормально; наверное, лучшей ассоциацией к его состоянию мог быть образ человека, безвылазно просидевшего в духоте перед мельтешащим экраном двое суток, а потому обессиленного даже и без физических нагрузок.

Смотреть в мир не хотелось.

Хотелось спать.

И есть. Лучше всего – что-нибудь сладкое.

Демьян потянулся к голове, яростно почесал её отросшими ногтями, чувствуя, что под руками у него – всё липко. Задел пробившуюся на щеках щетину.

Он открыл глаза.

Из этого ракурса видны были ему стены без каких-либо деталей – ни выключателей, ни розеток – и низкий потолок. Преодолевая головокружение, Демьян медленно, подворачиваясь, помогая себе локтями, приподнялся.

Сел.

Одет он был в пижаму и брюки. На ногах – ничего.

Вокруг него возведена оказалась тускло освещённая комната: без дверей, без окон, с одной только медицинской каталкой и унитазом. Сразу стало трудно дышать.

Демьян почувствовал себя погребённым в склепе.

Сердце его ударило, – сначала разово, на пробу, а потом заколотило часто-часто, барабанной дробью, – просясь наружу, словно испугалось ограничивающей его тесноты рёбер; в горле набух жёсткий комок. Спина вмиг стала мокрой. «Что это? – спросил внутренний голос, показавшийся ему чужим. – Что это? Почему?».

Вместо того чтобы испугаться, запаниковать, Демьян звонко шлёпнул кулаком в ладонь и упёр руки в кольцо, напрягая все мышцы. Подержал. Потолкал, представляя каждую из рук непримиримым соперником, вынужденно согласным на ничью. Это помогло.

Он ждал повода разозлиться.

Разозлиться. Разнести здесь всё нахрен. Нагнуть тех, кто придёт. Крикнуть в лицо, смотреть в бегающие глаза. Толкнуть. Сделать больно.

Выбраться.

Да.

Но сначала нужно было понять, что происходит.

Изучить доставшуюся ему вселенную: эти стены, пол, потолок, его лежак. Всё здесь.

Сформулировать вопросы. Не спешить. Вопрос важнее ответа, потому что задаёт траекторию разговора и очерчивает его рамки; на правильный вопрос вообще нет необходимости отвечать, точное вопрошание сродни искреннему и преображающему реальность искусству.

Придумать, как себя вести.

И достучаться хоть до кого-нибудь. Вызвать. Поймать. Прихватить пальцами, прижать.

Прижать!

А там… там – по обстоятельствам.

Створки незамеченной им двери разъехались в стороны.

Он не успел ничего.

Стена пыхнула проёмом: внутрь упал жёлтый густой свет из коридора. На полу расстелился бледный параллелепипед.

– Добрый вечер, Демьян, – сказал высокий и тощий человек со странным именем… Герхард Рихардович, да! В руке у него был переносной туристический стул. – Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Выпустите меня, – сказал Демьян.

Дверь за Герхардом Рихардовичем футуристически чпокнула, снова слившись со стеной. Он в одно движение расправил стул, сел, и закинул ногу на ногу. Освещённость в комнате стала ощутимо прибавлять: стены обрели салатовый оттенок. Цвет этот отчего-то бесил.

Герхард Рихардович вынул из нагрудного кармана тёмные очки, встряхнул, ловко надел, потом деловито потянулся к бедру, выудил толстую ручку и блокнот. На лице его странным образом читались одновременно и усталость, и энтузиазм. Ручка издала вдруг мелодичный, негромкий звон, а на торце её замигала лампочка.

– Катточка, – громко, как на невидимую публику, сказал Герхард Рихардович и раскрыл блокнот. – Двадцать часов восемнадцать минут. Материал для тринадцатой экстракции начат. Демьян Пожар, двадцать четыре года. Аллергических непереносимостей… Так. Медикаментозных … пищевых… да, помню… Прекрасно… Прекрасно… Что ты говоришь?

– Выпустите, – повторил Демьян. – Что здесь вообще? Мне домой надо… – он на секунду смешался, а потом сообразил, – на работу.

– Всё это чудесно, – сказал Герхард Рихардович. – И даже в чём-то похвально. Но у нас договор. Помнишь?

– Какой?

– Скажи ты.

Демьян задумался. Мысли не желали разбираться по соответствующим контейнерам и ждать, когда к ним будет обращён запрос; напротив, лежали они грудой, рассыпавшись, перемешавшись, как кубики лего в комнате после нашествия банды детей, вырвавшихся из-под удушающей опеки воспитателя.

У него не получалось воссоздать логичную и правдоподобную линию, ведущую из прошлого – «Пятёрочка», заначка, ставка, ботаны, ванна… лаборатория? да, точно, лаборатория – в настоящее.

Нужно не выдать себя. Блефовать. Вести себя так, словно он всё помнит.

Иначе этот догадается. И тогда сила в переговорах будет на его стороне.

Да.

– Две недели, – уверенно сказал он; слова эти не были результатом воспоминания, нет: что-то изнутри него подсунуло их ему на язык, положило, заставило произнести.

– Вот видишь, – задумчиво сказал Герхард Рихардович; явное его недоумение не сочеталось никак со словами. – Отлично. Молодец, помнишь! Именно. Две недели на исследования, а потом ты свободен.

– Я передумал, – сказал Демьян.

– Но передумывать нельзя, – ласково сказал Герхард Рихардович. – Нельзя. Ну что ты. Нужно просто дожить до даты, когда исследования закончатся. А этот день, понимаешь, он ведь ежесекундно приближается к тебе. Из будущего. Ты сидишь, а он с каждым мгновением ближе. Здорово же! И ладно бы, ждать его было тяжело, так нет! Ничего особенного делать тебе не приходится. Ешь, пей. Наслаждайся жизнью. Всего два несложных исследования в день. У тебя же не было замечаний или жалоб, верно?

Врач явно пробовал его запутать. Отводил разговор от главного. Понять бы, от чего.

– Нет, – сказал Демьян. – Кажется. Я здесь уже… уже…

Он с ожиданием посмотрел на врача.

– Второй день, – сказал Герхард Рихардович. – Но не переживай, время у нас летит быстро.

– Вы должны меня отпустить, – сказал Демьян.

– Почему? – с интересом спросил Герхард Рихардович.

– Ннну… Просто отпустите, и всё. Вы что, не можете этого сделать?

– Если ты имеешь в виду, что это не в моих силах, то ты не прав. Я – заместитель главврача, и выписка пациентов – на мне. Но дело ведь не в этом. У нас с тобой есть чёткая и недвусмысленная договорённость. Две недели – значит две недели. Давай отвечать за свои решения. Ты несёшь ответственность за свою часть, а я – за свою. Хорошо? Тебе ведь не понравилось бы, если я вдруг тоже начну на лету менять договорённости?