Чтение онлайн

Асмира в несколько широких движений стряхнула цветастое барахло с кресла, переставила его на чистое место, подвела туда борова, усадила, а потом села перед ним на корточки.

– Жосур, Жосур, – позвала она, и приложила его руку к своей щеке.

Стала говорить что-то неразборчивое. Боров молчал. Улыбался. Глаза его смотрели в никуда.

Демьян, преодолевая себя, прошёл по тропинке в кухню, заглянул в ванну, осмотрел коридор: вся стена рядом со входной дверью была забрызгана чем-то подозрительным. Будто красную краску – Демьяну не хотелось даже мысленно произносить слово «кровь» – набрали в рот, а потом резко дунули.

Он сел на корточки. Потом решился, и потрогал. Ничего. Надавил сильнее. На пальце остался слабый отпечаток.

За последнее время его запас эмоций поиздержался, поэтому Демьян просто посидел, глядя на брызги. Сюда словно бы разгрузился полный мусоровоз, но жители вместо уборки предпочли просто проложить дорожки из одной комнаты в другую. Как муравьи. Здесь, в этом инфернальном месте, могло произойти что угодно.

Тоска.

Сейчас бы пробежаться по листу поединков, посмотреть коэффициенты, выбрать подходящего аутсайдера, поставить на него…

Тоска и беспросветность.

– Чья это квартира? – спросил Демьян.

Асмира не ответила. Она сидела перед боровом, и пристально смотрела в его лицо. Потом встала, закинула карабин за спину, и мерным шагом пошла на Демьяна. Ему пришлось посторониться: сморщившись, закрыв глаза, он вступил в мусор на краю тропы.

Асмира стала петь. Протяжно и печально.

Она пела, шагая, как солдат, по тропинке: мерно, без эмоций, будто бы исполняя службу.

Шла из комнаты в кухню, потом в коридор, и снова в комнату; перед боровом она замирала, размашисто поворачивалась, и отправлялась на следующий круг. Выглядело всё это как развод караула на индо-пакистанской границе, но во вселенной «Ходячих мертвецов».

Демьян, чувствуя слабость, расчистил себе, как мог, место на кухне, – окна здесь были заклеены жёлтыми газетами – набросал на пол относительно чистого тряпья, замотал окоченевшие ступни старым свитером, и закрыл дверь, приперев её изнутри парой стульев, но уже через несколько секунд его импровизированная крепость была взломана: Асмира просто вынесла дверь, осмотрела пространство пустыми глазами, развернулась, и продолжила свой марш.

– Эй! – сказал Демьян.

Пение Асмиры: медитативное, морочащее, то удалялось, – когда она доходила до своего борова – то набирало силу. Улечься, поспать и забыть про голод, как хотел Демьян, никак не выходило.

– Хватит! – крикнул он ей в спину. – Заткнись уже!

Можно было бы завалить её. Наверное. Ударить. Чтобы перестала мельтешить, появляться раз из раза с назойливой своей песней; Демьян вспоминал пластиковое её лицо, и откладывал этот план на будущее.

Карабин.

Вот что было важно.

Это было самым важным на данный момент.

Он добудет карабин. И уже тогда, с позиции силы, решит, что ему делать.

А сделать предстояло порядочно.

Борова с девкой можно отправить на улицу, пусть просят подачки, зарабатывают. Надо ведь им всем на что-то жить? Или можно продать их в лабораторию… Лабораторию!

Вот.

Добрым словом и карабином можно добиться много большего, чем просто добрым словом, поэтому следует взять Герхарда Рихардовича за жабры, встряхнуть, и пусть он расскажет ему все свои секреты. А вот тогда… тогда, имея на руках всю информацию по управлению памятью, он и заработает. Или просто продаст информацию об этой конторе. Миллионеру какому-нибудь. Депутату.

Да.

Но для начала – дробовик.

Это первый пункт плана.

А дальше посмотрим.

Желание есть у Демьяна угасло, обратившись в один из пунктов списка отложенных дел; переводить это отвлечённое ощущение в практическую плоскость – поискать на кухне еды, например, – он не собирался из-за осознания того, что сидит он в центре помойки, заваленный старьём и объедками. Это заставляло широко открывать рот и шумно дышать.

Демьян закутался в ворох тряпья рядом с холодильником, – посмотреть, что там есть, он не решался – пристроился, примостился, усилием воли не обращая внимания на марширующую по этой свалке девку; холодильник тут вдруг ожил, уютно и по-домашнему завибрировал, загудел, заговорил. Демьян в ответ на это несуразное бормотание закрыл глаза, задавил суматошные обрывки мыслей, расслабил лицо, и провалился тут же, без промежуточной дрёмы, в беспокойный, липкий и тяжёлый сон.

***

Гравитация снов может морочить, давать надежду, воодушевлять восторгом полёта, но всегда, неотвратимо принуждает она к падению; разве не в этом её предназначение: приземлять?

Снова Демьяну примнилась доска; снова всего его пропитало насквозь явное знание, что не вспомнится ему по пробуждению ни сама эта иллюзорная грёза, ни то, что являлась она ему в далёком уже детстве годами, долго, еженощно.

Зачин сна, как правило, был одинаков. Домогающееся быдло, беспричинная тревожная суета, и чуется уже близкая драка, и не драка даже, а просто избиение, унизительное, обидное, глумливое… толчки, оскорбления, смех, но вот Демьян ловко достаёт из своевременно соткавшегося рюкзака доску: ту, из «Назад в будущее», ховерборд, подкладывает, подгребает руками, двигает телом. Вперёд, вперёд. Но скорость слишком мала, он еле движется, и только тупое изумление нападающих спасает его от первого удара, первой гнусавой фразы с претензией. Гопота аморфно возится, безликие их фигуры переглядываются, словно уговорившись начать ловить его лишь тогда, когда будет уже поздно.

Демьян цепко стоит на доске.

Та трепещет. Рыбой.

И вот, наконец, он начинает уходить от них, и грудь его полнится хрустальным воздухом, раздувается от восторга, всё в нём вибрирует и мерцает: торжественно, гулко. Музыкально.

Лица хулиганов искажены.

Этот момент нравился Демьяну больше всего.

В эту секунду он обретал новое качество. Возносился. Обращался в сверхчеловека.

Не такого, который карает или несёт неотвратимую справедливость. Нет. Он становился недоступным сверхчеловеком.

Неуловимым.

Никто не может теперь достать его, навредить ему.

Наоборот, он выше всех. Он вне досягаемости. Он смотрит на них, на людишек, на мелкий этот сброд, и решает, остаться ли здесь или унестись – куда заблагорассудится. В любое место. Созерцать ландшафты с недоступных человекам ракурсов.

Он улетает.

Смотри-ка, только что он был лёгкой уличной жертвой: подходи, говори в нос, выворачивай карманы, ехидно осведомляйся, знает ли хоть кого-нибудь с раёна.

А тут раз – и всё. Он наверху. Смотрит на деформированные ужасом и восторгом физиономии. Парит. Вольно и управляемо крутит пируэты, проскальзывает над головами, презрительно и обидно смеётся.

Человек-неуловимка.

Он взлетел, воспарил с помощью хитрого трюка. Победил их.

Дальше, как правило, сюжет разваливался и не имел особой осмысленности: его носило у крыш серых домов, и сердце ёкало каждый раз, когда требовалось по сюжету соскальзывать с ребра кровли вниз: а что, если в этот раз не получится? но получалось; он парил меж деревьев, проводов, столбов. Парил, однако, он с каждым мгновением всё более неуклюже, нескладно… доска неустойчиво и валко моталась, а внизу уже порядочная высота, и не так страшны хулиганы, как кажущееся неизбежным падение… его бросало в сторону, в другую, ховерборд подворачивался, качался, как плоский тренировочный поплавок под водой, рвался вверх, из-под ног, Демьян выбрасывал в сторону скрюченные пальцы с надеждой ухватиться.