Чтение онлайн

– Товарищ лейтенант, ищу вас по всему лагерю - комбат приказал вам подготовить отчет о состоянии медико-санитарной службы полка. Было бы здорово, если бы вы успели это сделать к сегодняшнему оперативному совещанию.

– Но ведь я арестован, и у входа в палатку стоит охрана!

– Никакой охраны там нет. А ваш арест - досадная ошибка! Ведь я говорил с комбатом о вас десять минут назад. Перед вами наверняка официально извинятся. И еще: я хочу обратиться к вам по личному вопросу, чисто медицинскому. У меня сильно болит большой палец ноги, особенно когда я в сапогах, а последнее время он начал гноиться. Посмотрите, пожалуйста!

– У вас вросший ноготь, - безразлично сказал Михаил, бросив взгляд на палец сержанта.
–  В этих условиях надо удалить ногтевую пластинку и попить антибиотики. Плановую операцию лучше провести после возвращения домой.

– Но я не смогу носить сапоги, а подполковник мне такого разрешения не даст.

– Я поговорю с ним! Дайте мне немного прийти в себя и через час приходите в палатку моего медпункта, постараюсь вам помочь.

После того как Бочкарев ушел, Михаил вышел из палатки и поплелся в расположение своей части. Голова его по-прежнему гудела, и настроение было подавленное, как будто он очнулся после кошмарного сна.

Вечером он удалил ноготь Андрею и занялся составлением отчета.

Не прошло и получаса, как пола палатки приподнялась и в образовавшуюся брешь просунулась голова доктора Соколова.

– Привет, доктор, - обратился он к Михаилу.
–  Я только что встретил этого пацана, ординарца комбрига, Андрюху Бочкарева. Он поведал мне о твоем чудесном избавлении. Что, ко всем чертям, все-таки произошло?

– Сам не понимаю: меня вдруг отпустили, не сказав ни слова. Андрей говорит, что арест был досадной ошибкой. Мне до сих пор официально никто об этом не заявил. Я уже не говорю о публичном извинении. Собираюсь пойти в штаб бригады и потребовать объяснений.

– Я бы на твоем месте этим не занимался. Мне кажется, что это как раз в духе «органов». Оставь все, как есть и благодари Бога, чтобы на этом все и закончилось.

На утреннем построении комбриг представил солдатам московского гостя - генерал- майора, заместителя начальника главного политического управления. Тот взобрался на трибуну. Солдаты поставили около него несколько картонных коробок.

– Я постараюсь быть краток, - обратился он к собравшимся.
–  Родина высоко ценит ваши заслуги и вашу самоотверженность! Мне поручено сейчас, на этом месте вручить партийный билет тем из вас, кто захочет вступить в ряды нашей партии. Мы решили пойти на этот шаг, не требуя необходимых рекомендаций трех коммунистов и обязательного полугодового прохождения кандидатского стажа. Ваш подвиг здесь говорит убедительнее любых рекомендаций и полтора месяца, проведенные здесь, достойнее любого стажа! Прошу всех, кто хочет примкнуть к славным рядам нашей партии, сделать два шага вперед!

Легкий ветерок колыхал рукава рубашек и лацканы воротников четырех тысяч человек, многие из которых еще недавно почтили бы за честь принять такое предложение. Членство в партии открывало дорогу для карьерного роста, облегчало выезд в туристические поездки за границу, делало тебя гражданином первого сорта.

Никто не шелохнулся.

После томительной паузы солдаты, прибывшие с генералом, спешно собрали картонные коробки и удалились, а не пожелавшие стать коммунистами погрузились на грузовики и поехали на станцию. Начинался обычный рабочий день.

На станции лейтенант получил задание: с группой дозиметристов обследовать верхний отсек третьего энергоблока. Этот отсек располагался под крышей реактора, проломленной в нескольких местах мешками с песком, свинцом и доломитом. Эти мешки сбрасывали в первые дни после аварии на кратер четвертого энергоблока в надежде снизить температуру бушующего ядерного костра.

Радиационная разведка заняла не более десяти минут, но сразу после окончания дозиметрии один из солдат серьезно подвернул ногу. В поисках подручного средства, пригодного для наложения шины, внимание лейтенанта привлекла табличка на двери одного из помещений. На табличке было написано: «Травмпункт. Неотложная помощь». «Это очень кстати», - подумал Михаил и легко толкнул дверь. Она оказалась не запертой.

В навесной полке за стеклянной дверцей кроме необходимых доктору лестничной шины и бинтов были и другие предметы. Там находились банка со стерильными хирургическими иглами и свитками стерильных шелковых ниток, а также одноразовый скальпель, упакованный в полиэтилен.

Стеклянная дверца при открывании раскололась и, острым краем осколка глубоко поранила мизинец лейтенанта. Толстой алой струйкой брызнула кровь. Согнув и разогнув раненый палец, Михаил убедился, что сухожилия не задеты, но кровотечение было сильным. Видимо была повреждена одна из пальцевых артерий. Недолго думая, доктор вынул из склянки иглу, зарядил в нее нить и вставил в иглодержатель. Приходилось работать не доминантной левой рукой, лишь немного помогая ей правой. Превозмогая боль, он прошил иглой кожу собственного пальца, завязал узел, держа концы нити между иглодержателем и зубами. Кровотечение прекратилось. Наскоро замотав палец бинтом, лейтенант вышел из травмпункта, прихватив с собой найденную шину, и поспешил оказывать помощь пострадавшему.

Когда солдаты бригады вернулись со станции, их ждал сюрприз. Оказалось, что утренняя попытка массового приема в партию не была единственной миссией генерал-майора. За время отсутствия бригады в лагере перед расположением каждого батальона были установлены телевизоры, подключенные к бригадной мобильной динамо-машине. Нужно заметить, что в Советской Армии обязанностью каждого солдата было не только изучение армейского устава и техники применения оружия, но и ежевечерний просмотр информационно-агитационной программы «Время». В отсутствие сиюминутных боевых действий в 21-00 каждый военнослужащий обязан был находиться напротив экрана телевизора. Генерал-майор решил ввести эту «традицию» так же и на территории лагеря.

Сразу после ужина солдаты были построены побатальонно на небольших площадках, покрытых гравием. Включили телевизоры. На экранах появились знакомые лица дикторов. Представитель правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии докладывал обстановку:

– Ситуация на Чернобыльской атомной станции нормализуется с каждым днем. Уже практически нет выбросов и радиационный фон на станции и в прилегающей тридцатикилометровой зоне приближается к до аварийному уровню. Работа всех военных и гражданских служб на станции выполняется слаженно и строго по графику. Тщательно контролируется безопасность работ…

Эта откровенная ложь, звучавшая с экранов телевизоров, воспринималась как издевательство. Неожиданно в телевизоры полетели камни. Уставшие от вранья сорокалетние мужчины более не в силах были себя сдерживать. Звон разбитого стекла смешался с громкой бранью и выкриками командиров, пытавшихся навести порядок. С трудом успокоив и распустив возмущенных солдат, штабные команды под руководством политруков батальонов спешно демонтировали редкие уцелевшие телевизоры.

Поздно вечером, сидя у своей палатки с завязанным пальцем, Михаил пытался осмыслить значение всех событий прошедшего дня. Формально «зона» переставала быть советской. Люди не проявляли должного уважения к партийным лидерам, не желали иметь ничего общего с Коммунистической Партией. Это не было похоже на резкий выброс недовольства рабочих на расстрелянной властями демонстрации в Новочеркасске. Тогда второго июня 1962 года возмущенные повышением цен и фактическим снижением заработной платы, рабочие города Новочеркасска Ростовской области вышли на мирную демонстрацию. Они были встречены огнем пулеметов подразделения внутренних войск. 22 человека были убиты и 87 ранены. Трое из раненных впоследствии скончались. В городе был введен комендантский час, а трупы тайно захоронены на кладбищах других городов Ростовской области. Семеро из демонстрантов были позднее расстреляны по приговору суда. Сотни участников были приговорены к срокам заключения от десяти до пятнадцати лет.

Но происходившее здесь, в Чернобыльской зоне, не было выражением той общей, царившей в стране последние десятилетия, апатии. Росло единодушное и массовое неприятие того, что было так незыблемо почти семьдесят лет!