Чтение онлайн

Полночь. Стены - холодные камни.

Визг пилы. Гулкий стук топоров.

Сух приказ был для нас, им - кошмарен:

«Эшафот чтоб к утру был готов!»

А ведут себя, словно святые.

Сколько было их - лжемессий!

Все равно побеждает сила -

Я б ответил, когда б кто спросил.

Здесь у плотников дело спорится.

Что ж, толковых прислали ребят.

Как там смертники? Не испортили б

Приговора привычный обряд!

Вот дней десять назад

Молодой - Луис Линг,

Что из этой идейной компании,

Закурил, спрятав взгляд,

Не табак - динамит

И - поправ предписанья - оставил их.

Может просто считал - некрасиво умрет

И решил в одиночку преставиться…

Молоко на губах не обсохло, а вот

Призывать к мятежу уже нравиться!

Открываю глазок и гляжу в полутьму:

Свет свечи на камнях играет.

Только восемь часов жить осталось ему,

А он, вроде, не понимает!

Так спокоен и взгляд отрешен,

Альберт Парсонс - вожак этой своры.

Странно. Мне, надзирателю, он не смешон -

Сам ведь сдался. На суд из укрытья пришел:

Понимал, что со смертью спорит.

Говорят, будто книгу он здесь написал,

Анархизм какой-то славя:

Чтоб все - братья, по-братски вольны голоса

И никто бы никем не правил.

Чушь! Разве ж можно без страха жить:

Человек и тщеславен и жаден,

А кого-то убить легче, чем полюбить

И труднее воспеть, чем нагадить!

Он, однако, силен. Никого не убьет,

Но за ним - легион недовольных,

Что к речам его падки, как мухи на мед,

Что готовы вершить его волю!

Тут вот, в камере рядом, страдает жена -

Не смиряет ее и клетка!

Посадили остыть. К мужу рвется она:

Не дозволено! Под запретом!

Кстати, как она там? Вроде уж не кричит.

Может быть утомилась, уснула?

Нет. Опять кулаками по двери стучит.

Да, таких остановит лишь пуля.

Вижу: вновь распростерлась на серой стене.

Как она угадала стену?!

И с другой стороны есть ведь камеры. Нет,

Вот такая во век не изменит!

Индианка, а вроде красавица… Что ж,

Век воркуя, с ней счастливо прожил бы,

Альберт Парсонс, и внешне ты будто хорош,

Только лезешь куда не положено!

А она все стоит, прислонившись к стене -

Своим телом тебя согревает.

А она все не верит, что близкая смерть

Ее утром без мужа оставит.

Холодно. Душно. И сердце колотится!

Руки - в холодной росе, в огне - голова.

Все, что хотелось, не сбудется, лучшее - не ис

полнится.

В миг роковой безнадежны дела и слова…

Может, Услышит? Разверзнется твердь!

Жить тебе, Альберт! Решетка - не смерть!

Дни промелькнули во встречах, поездках и ми

тингах:

Встань, трудовая Америка, за своего вождя!

Может, не все было верно,

Но близко, понятно им:

Множились подписи, словно грибы от дождя.

Если бы стены могли помогать…

Но и они под надзором врага!

Альберт, ты сильный! И нежное тела касанье…

Вспышками радость

Тех страстных, счастливых ночей.

Теплые ветры весны -

попутные ветры признанья

К людям вели нас от рифов-вопросов «зачем?»

Что лавина, на площади тысячи лиц:

«Сорок центов и восемь часов!

Каждый право имеет работать и жить!

Каждый право имеет на сон!»

То же. Чикагские улицы.

Зимняя вьюга. Метель.

Некуда спрятаться от леденящего ветра.

Вдруг за сугробом - фигура в рабочем тряпье:

Скрючены пальцы…

у холода с голодом жертвы.

Нас обручили цветенье и кризис:

Радость и горе, разлука и близость!

Солнце лучами своим пронзает лазурь.

Праздничны лица и ярки нарядные платья.

Белые, негры, индейцы плакаты несут -

Первое мая… Три дня до Хеймаркет… [1]

Помнишь, в селенье том слива цвела.

Я с ее прутьев венок твой сплела.

Высохли листья, цветов нету снова:

Стал вдруг венец не цветущим - терновым!

Будто во сне: ты опять на трибуне собранья.

Вот кашлянул и на миг прикоснулся к усам.

Лирик в душе и доступный -

ни чина, ни званья…

Гул одобренья в толпе… Го-ло-са. Го-ло-са…

Что за странная страсть?
–

Самой мелкой монеты дешевле.

А по этим слезам выплывают на власть -

Мужикам залезают на шею!

Только этой, пожалуй, есть повод реветь:

Остается с двумя птенцами.

За душой ничего, кроме прошлого, нет,

А «кормилец» цепями бряцает.

Но сама, как и он, баб фабричных мутит -

Рассказала про то моя Мэри -

Все зовет по зарплате нам равными быть.

Хоть жена в эту глупость не верит!

Стихли звуки в ночи. Ждут веревки тела.

Жизнь тех четверых к смерти клонится: