Чтение онлайн

Другим идеологом стоицизма был раб от рождения Эпиктет, вольноотпущенник Неронова любимца Эпафродита (тоже вольноотпущенника) и приближенный императора Адриана. Эпиктет призывал к терпению и смирению, к всепрощающей любви ко всем вообще и к своим врагам в частности, к спокойствию духа. Кредо этого философа было сродни христианскому мистицизму: «Людей мучают не вещи, а представления о них». Это было кредо раба — не только по рождению, но и по духу. Обласканный императором Нервой, вернувшим его из коллективной ссылки, которую устроил философам Домициан, затем Траяном, Эпиктет стал «златоустом» при Адриане. Сенатор Арриан застенографировал и опубликовал его беседы. Философ Мусоний Руф ввел его в круг стоиков. Эпиктет стал Учителем, подобно Аристотелю, его авторитет был куда выше авторитета царедворца Сенеки. Идеологию раба восприняли римские императоры. Адриан не без влияния Эпиктета легализовал христиан.

Марк Аврелий жестоко с ним расправлялся, но его философские сентенции, изложенные в книге «Наедине с собой», мало чем отличаются от мрачных мистических афоризмов Экклезиаста и Иоанна. Греческие боги, которыми восхищался Адриан, которых прославляли меценат Герод Аттик и философ Элий Аристид, умерли в «Разговорах богов» Лукиана и «Метаморфозах» Апулея именно при Марке Аврелии. Учитель Аврелия оратор и философ Фронтон в подражание Лукиановой «Похвале мухе» пишет «Похвалу дыму». Наставник Антонина Пия философ Секст призывает его к смирению и самосовершенствованию — и император примиряется с сенатом.

Античный рабовладельческий способ производства агонизирует. Нет больше Греции. Погибло Критское царство. Разрушен Карфаген. Исчезли с Лица земли этруски. Есть лишь Александрия, есть восточные царства, но они слишком далеко. Отныне римская культура может подражать только самой себе, а новая религия — религии античной.

Христианство в те времена похоже на иностранца, пытающегося ассимилироваться в чуждой среде, но не способного этого сделать из-за сильного акцента. Было строго регламентировано количество священных птиц и животных — их стало по семь: аист, голубь, коршун, лебедь, орел, сова и удод; волк, козел, кошка, крот, лев, обезьяна и олень. Полеты в небо на колесницах, орлах или собственных крыльях из птичьих перьев оформились в легенду о Енохе, ставшую потом апокрифической — быть может, после лучшего знакомства с языческой мифологией. Енох — христианский вариант шумерийского Этаны (Летающего по небу), поднимавшегося в запредельные выси на орле, как Индра или Кавус. Фаэтон стал у христиан Ильей — пророком, Геркулес — Самсоном, Ипполит — Иосифом. «Добрый пастырь» Христос являет собой копию «доброго пастыря» Гермеса, одной из функций которого является сохранение стад и покровительство пастухам. Оба они изображаются с ягненком на плечах. Из ларца Пандоры христиане извлекли первородный грех, миф о Фаэтоне переделали в легенды о падших ангелах и о Содоме и Гоморре. Борьба Усира с Сетом, Ваала с Мотом, Персея с Беллерофонтом оформилась в битву святого Михаила с Сатаной, а из мифа о борьбе Гефеста с гигантами первохристиане сделали вывод о низвержении Люцифера. Люцифер означает «светоносный». Все светоносные боги язычников смешались в этом имени, и название утренней Венеры — Люцифер — напоминало о тех временах, когда она была священной звездой ариев -тоже «светоносных». Праотец Авраам, изображавшийся, подобно Зевсу, пещерным жителем, вскормленным козой, оказался сродни Иисусу, родившемуся в хлеву. Христианской догмой стала и идея непорочного зачатия, перекочевавшая из мифов в евангелия. Все знакомое и вместе с тем — все новое.

От мифологии христиане обращаются к литературе и устанавливают, что жертвоприношение Ифигении — на самом деле жертвоприношение Исаака, а история Филемона и Бавкиды в точности похожа на историю Лота и его неразумной жены. Изречение Платона: «Невозможно быть одновременно очень добрым и очень богатым», — еще в III веке до н. э. перефразированное родосским философом Иеронимом («Трудно быть и сострадательным и рассудительным одновременно»), превращается в сентенцию о верблюде и игольном ушке. (Широчайшие заимствования раннехристианских авторов из сочинений Платона отметил впервые ученый И века Цельс.) Афоризмы многих греческих и римских мудрецов и поэтов о соблюдении меры во всех делах христиане сводят к знаменитой фразе Эзопа — такого же раба, как и они сами: «С царями надо говорить или как можно меньше, или как можно слаще», — и делают вывод о том, что «в многоглаголании несть спасения». Царь Давид носил перстень с изречением Гераклита: «Все течет», и ему подражал один из пап.

По примеру египтян, у которых были два Хора — Старший и Младший, и греков, так же подразделявших своих Афродит и Эротов, христиане первоначально поклоняются Богу — отцу и Богу — сыну, а затем делают вывод о том, что Христос есть любовь. Эллинистическое змеевидное божество Кнуф становится драконом, орел — символ Солнца, а следовательно, Зевса и Юпитера, — символом евангелиста Иоанна, а египетский Хапи — Луки. Греческого Прометея христиане смешивают с египетским козлом отпущения Азазелом и утверждают, что Азазел «научил людей делать мечи, ножи, научил их разным искусствам, объяснил течение звезд и луны», за что был прикован к скале архангелом Рафаилом, как в свое время Заххак и Прометей. Крылатые ассиро — вавилонские быки кирубу («хранители») превращаются в херувимов. Языческие триады в свете учения о тройственности души становятся Троицей, а греческий Аид — Адом. Учение о триедином Боге христиане заимствовали от неоплатоников — философов александрийской школы, знакомых с учением мудрости Востока. Можно перечислить массу других заимствований, вплоть до священной семерки и скрижалей, на которых Моисей, словно прирожденный грек или римлянин, записывал свои законы. Языческие боги умирали в христианских мифах.

Но еще долго будут жить творения греческих и римских мастеров и связанные с ними легенды, хотя уже в I–III веках Афродиты, Зевсы, Аполлоны, Афины становятся для христиан символом рабства, нищеты и насилия, даже если их создали Фидий или Пракситель. «Растертый в прах Аполлон, — пишет Гегель, — продолжает вызывать благоговение, но это благоговение уже не может быть обращено на прах. Прах может лишь напомнить о благоговении, но не обратить его на себя». Горит Александрийская библиотека. Пылает Пёргам. Огонь пожирает великолепный Серапеум. Разрушаются Артемисион в Эфесе, Парфенон в Афинах, Колизей в Риме. С Гипатии, александрийского математика, философа и астронома, живьем сдирают кожу острыми устричными раковинами, может быть даже не подозревая, что когда-то Аполлон учинил такую же расправу над сатиром Марсием. Уничтожена почти вся языческая керамика и настенная живопись. Но это лишь первые искры мирового пожара. Кризис античного мира, его философии, искусства, религии наступит в 529 году, когда византийский император Юстиниан особым декретом изгонит из Афин всех философов и риторов. Агония начнется после окончания гонения христиан, в 725 году, во времена Лициния и Константина. Смерть наступит при другом Константине — Копрониме, когда в Константинополе в 754 году будет созван печально известный собор трехсот епископов. Собор объявит анафему идолопоклонству, а под идолами епископы разумели все духовные ценности языческого мира.

Христианство уверенно пробивало себе дорогу. В 496 году принимает крещение король южных франков Хлодвиг. В 560 году новая вера пришла в Северную Шотландию. Примерно в то же время ее принимают ломбарды — жители Северной Италии, а на живописных берегах Лемана — Женевского озера — возникает христианское государство Бургундия. В 598 году обращается в христианскую веру англосаксонский король Этельберт Кентский, своей столицей он избирает Кентербери. В 630 году к христианскому миру присоединяются Фландрия и Нидерланды, чуть позже — Бавария. Начиная с 654 года христианство принимают ряд княжеств Средней Германии, а к середине IX века уже вся Германия становится под знамя креста. В 860 году ее примеру следуют болгары, а Аскольд крестит в Киеве первых руссов. В 895 году христианство принимает Богемия, вслед за нею — Венгрия, в 930 году английские миссионеры строят первые церкви в Норвегии, а в 965—м герцог Мешко (Мечислав) объявляет христианской Польшу.

К началу XI века языческими оставались лишь мелкие княжества между Эльбой и Шпре на западе, Западной Двиной на востоке, Карпатами на юге и побережьем Балтики на севере. Только на этом клочке Европы еще открыто поклонялись древним богам, быть может уже понимая, что дни их сочтены, подсчитаны и взвешены. Так уж устроен человек: он ненавидит тех, кто напоминает ему о прошлом, которое он предпочел бы забыть. Ненавидит и боится. А в качестве самозащиты собирает компрометирующие контрфакты. О прошлом христианства назойливо напоминало язычество. Фанатичное рвение толкало новообращенных против вчерашних соседей, против братьев, упорствующих в вере отцов, и против отцов, еще сберегающих тлеющие угольки этой веры. Вырубались под корень священные рощи, перемешивались с землей капища, врастали в мох оставшиеся без присмотра сакральные валуны. Последние идолопоклонники искали прибежища в самых глухих чащобах, какие только можно было сыскать, но и там настигали их карающий меч и очистительный пламень новой веры.

«Вот начало наших законов… — говорит персонаж одной саги. — Все люди должны быть у нас в Исландии христианами и верить в единого Бога — отца, сына и святого духа. Они должны оставить всякое идолопоклонство, не бросать детей и не есть конины. Если кто открыто нарушит этот закон, то будет осужден на трехгодичное изгнание, если же сделает это тайно, то останется безнаказанным…» «Но эта оговорка, — сокрушенно добавляет рассказчик, — была отменена уже через несколько лет, и тогда никто не смел совершать языческие обряды ни тайно, ни открыто… Язычникам казалось, что их крепко обманули, но новая вера введена законом и все люди в Исландии обращены в христианство».

На континенте борьба была бескомпромиссной, без каких бы то ни было оговорок. Ко времени правления конунга Олава Трюггвасона в Норвегии был уже разработан, если можно так выразиться, церемониал свержения и поругания дедовских идолов. Сперва капище разграбливалось вчистую, истуканов, сняв предварительно все их украшения, сбрасывали с пьедесталов и затем сжигали вместе с храмом. Жрецов или адептов старой веры приканчивали на месте, чаще всего это случалось у входа в святилище, которое они пытались защитить. «Олав конунг пошел в капище, — повествует сага, — и с ним несколько его людей и некоторые бонды. Когда конунг пришел туда, где стояли боги, там сидел Тор, самый почитаемый из богов, разукрашенный золотом и серебром. Олав конунг поднял позолоченный жезл, который был у него в руке, и ударил Тора, так что тот упал со своего престола. Тут подоспели люди конунга и сбросили всех богов с их престолов».

Правление этого Олава датируется 995—1000 годами — как раз тем временем, когда в Исландии сравнительно бескровно утвердилось христианство. При другом Олаве, водрузившем на себя корону шестнадцать лет спустя и носившем ее двенадцать лет, в его собственном войске оказалось девятьсот язычников (число, разумеется, священное). «Узнав об этом, конунг велел им креститься… Когда язычники услышали об этом, они посоветовались, и в конце концов четыре сотни человек решили креститься, а пять сотен отвергли крещение и повернули обратно в свои земли». Это был для них лучший выход. Но он оказался не более чем отсрочкой. Его подданные, угрожал при случае Олав, «помнят, что по моему велению их сжигали в их собственных домах и карали другими карами. Их жгли по моему велению, когда они отступались от правой веры и впадали в язычество, не слушая моих слов. Мы должны были тогда наказывать за измену Богу».