Чтение онлайн

Но за дверями его ждала Аннет. Она всё слышала. Лицо её покрывали красные пятна. Слёзы готовы были ручьями исторгнуться из глаз.

— Я желаю вам всяческого счастья... — сумела произнести она. — Желаю, потому что... потому что... вы никогда не оцените настоящую преданность и любовь... — И, не в силах больше говорить, убежала.

Сразу же появилась Зизи. В руках у неё был альбом.

— Посмотрите, я записала: «Дружба, сколько в тебе очарования! Блажен, кто внушает это чувство, но ещё блаженнее тот, кто его испытывает». Не правда ли, это очень верно замечено?

— Но я внушаю вам или испытываю от вас? — спросил Пушкин.

Зизи удивительно похорошела за время его отсутствия.

— Вы! — воскликнула она. — Для вас вот что: «Amour, tu blesses...» [308] — Сентенция была весьма длинной и поучительной.

— Где же Аннет? — спросил Пушкин.

Зизи пренебрежительно пожала плечами.

Но как только Пушкин отправился назад в Михайловское, между сёстрами произошла драматическая сцена.

— Я давно подозревала, — кричала Аннет, у которой на круглом, с выпуклым лбом лице всё так же горели красные пятна.

— Что ты подозревала? — с самым невинным видом спрашивала Зизи.

— Я подозреваю, — сурово сказала Аннет, — и вижу: ни на шаг ты от него не отходишь.

Вдруг Зизи со слезами бросилась обнимать сестру.

— Прости меня за старое! — восклицала она. — Да, да, я виновата, но лишь теперь понимаю! Потому что теперь, кажется, влюблена...

Аннет вздохнула.

— Благодарю тебя за доверие, — сказала она, — и поверь, я никогда не употреблю его во зло. Но... — Она помедлила, потом произнесла печально: — Но он опасный человек...

Объяснение не закончилось, как вновь появился Пушкин — встревоженный. Он прошёл в кабинет к Прасковье Александровне.

— Губернатор Адеркас, — сказал он ей, — запиской приглашает меня немедля в Псков. Для меня прибыла какая-то важная правительственная почта. Что ж, судьба! Еду!

Всё это напомнило недавний его внезапный отъезд с фельдъегерем.

Условились так: карета Осиповой довезёт его до Острова, а там он наймёт псковских ямщиков.

Он явился к фон Адеркасу, прихрамывая, прижимая руку к боку. На приветливом, ничего грозного не обещающем лице губернатора выразилась озабоченность.

— Что с вами, Александр Сергеевич?

— Дороги ужасны, — объяснил Пушкин, — и псковские ямщики умудрились опрокинуть меня...

— Надеюсь, се accident [309] не слишком серьёзный?

— Нет, не слишком.

— Может быть, к искусному Всеволодову?..

— Нет, благодарю.

— Дорогой Александр Сергеевич, — произнёс Адеркас, — с искренней радостью узнали мы о благоволении, которое оказал вам государь император. Учитывая недавние вещи... так сказать, situations, обстоятельства... искренне рад. — Но его лицо посерьёзнело. — Александр Сергеевич, не по собственной прихоти, не по пустякам вынужден был прервать пребывание в деревне отца вашего...

И он протянул письмо на канцелярской бумаге.

«С. Петербург. 22 ноября 1826 г. № 112.

Милостивый государь Борис Антонович! Покорно прошу Ваше превосходительство приказать доставить верным путём включённое у сего письмо известному сочинителю Александру Сергеевичу Пушкину, отправившемуся из Москвы во вверенную Вам губернию. В ожидании ответа Вашего, имею честь быть с совершенным почтением Вашего превосходительства покорнейший слуга

А. Бенкендорф».

— Но помилуйте! — взволновался Пушкин. — Я не сообщал в Петербург, что отправился за вещами в деревню!..

Адеркас внимательно посмотрел на недавнего своего поднадзорного. Тот в самом деле столь наивен и благодушен? Адеркас даже крякнул.

— Посчитал я при сложившихся обстоятельствах, при ещё не укрепившемся вашем положении самым верным вызвать вас сюда, в Псков. Читайте же письмо его превосходительства.

Бенкендорф строго выговаривал Пушкину за нарушение непременных для него обязательств:

«...Вы, в случае каких-либо новых литературных произведений ваших, до напечатания или распространений оных в рукописях, представляли бы предварительно о рассмотрении оных или через посредство моё, или даже и прямо его императорскому величеству.

...Ныне доходят до меня сведения, что Вы читали в некоторых обществах сочинённую Вами трагедию.

Сие меня побуждает Вас покорнейше просить об уведомлении меня, справедливо ли таковое известие или нет. Я уверен, впрочем, что Вы слишком благомыслящи, чтобы не чувствовать в полной мере столь великодушного к Вам монаршего снисхождения и не стремиться учинить себя достойным оного.

С совершенным почтением имею честь быть Вам покорный слуга

А. Бенкендорф».

Несколько раз перечитал Пушкин письмо, чувствуя вначале растерянность, а потом физически ощущая, как его тело — руки, ноги, туловище, голову — стягивают мучительные тугие узы.

Адеркас смотрел на него теперь строго, но сказал:

— Александр Сергеевич, моё личное расположение к вам, восхищение вашим гением вам известны. Но мой вам совет: будьте благоразумны...

— Да... конечно же... да... — проговорил Пушкин. — И конечно же... тотчас Же... — Где-то у лба сверлящей болью мучила мысль: за каждым шагом его следят, каждый шаг его известен. — Конечно же... тотчас отошлю в Петербург трагедию для прочтения.

— Доверьте мне, — сказал Адеркас. — Я и отправлю. Кстати, Александр Сергеевич, располагайтесь... Лично я и супруга...

— Je vous remercie [310] , ваше превосходительство... Я, знаете, неприхотлив в быте... Снял номер.

— Значит, я жду?

— Сегодня же, Борис Антонович!..

Прихрамывая, он отправился в гостиницу. Ушибы, полученные в дороге, были не столь уж серьёзны, и он мог бы продолжить путь, но решил задержаться, хотя ненадолго, в Пскове. Инстинкт подсказывал! Его положение в обществе всё ещё было неопределённо, доходы — литературные, значит, непостоянные — как мог он жениться? Следовало помедлить. В женатой жизни узы прекрасны — но всё же узы. Издали образ избранницы начал тускнеть...