Чтение онлайн

— Но вы, Александр Сергеевич, всех опередили! — воскликнул Булгарин. — Да-с, всех обошли, написав свои «Стансы». И знаете, кое-кто обвиняет вас... но не я! Я понимаю. Кое-кто, как бы это сказать, обвиняет вас в лести и ласкательстве... Но не я, нет, не я!

Он смотрел Пушкину прямо в глаза. Была ли в его словах злонамеренная усмешка? Такого Пушкин не мог себе даже представить.

— Великие преобразования, начатые государем, столь необходимы России, — сказал он, — и я искренне...

— Так здоровье государя! — Булгарин залпом осушил бокал с шампанским. — Ныне Сперанский поставлен во главе Второго отделения Собственной его величества канцелярии. А кто знал Михаила Михайловича, и ценил, и преклонялся перед ним тогда, когда он был в опале? Я! Не так, как делают теперь все, когда он снова у дел и в силе.

За дверью послышался какой-то шорох. Булгарин тревожно обернулся. Дверь не открылась, и он успокоился. Поговаривали, что он женат на падшей, прежде зарабатывавшей любовью.

— Возвращаясь из деревни своего отца, — сказал Пушкин, — на станции Залазы я встретил партию арестантов и среди них — представляете! — увидел друга моего Кюхельбекера...

Булгарин своими несколько таращившимися глазами уставился на Пушкина. Ведь это он, Булгарин, дал полиции столь точное описание внешности несчастного Вильгельма, что того смогли задержать в Варшаве! Нет, Булгарин вовсе не лишён был талантов...

И по очевидной для него самого связи мыслей он заговорил о своём призвании:

— Журналист должен иметь цепкий глаз, должен всё подмечать. Вот сегодня в театре представление — завтра я обязан дать публике о нём полный отчёт. Сегодня по Невскому барыня или франт продефилировали в новых модах — завтра эти моды должны быть описаны. Я всё знаю! Спросите меня, как изменилась форма с вступлением Александра Первого на престол? Я вам скажу: вместо низких шляп введены огромные, высокие, с султанами, вместо отложного воротника — превысокий, до самых ушей... Я дорожу своей газетой! Газета — это власть. Для Греча это даржан, деньги... Не так ли, Николай Иванович? Но для меня — нет! Я могу вознести или уничтожить и ценю влияние на общество, власть над господами литераторами, над театрами, клубами, магазинами. Меня боятся... Да, я богатею. Но я не жид и могу выбросить деньги в окно!..

Интересной беседы вовсе не получилось, зато многое было поучительным.

Пушкин и Дельвиг начали прощаться.

— Моё перо колкое и неумолимое, — провожая их, громогласно говорил Булгарин, — но не для вас, Александр Сергеевич. Вы — гений, вы — надежда нашей словесности, а также, в известной степени, наш общий друг барон Дельвиг.

Фаддей Венедиктович Булгарин почти навытяжку стоял перед строго сидящим в кресле Бенкендорфом.

— У журналиста Греча собрались в день Святого Николая, — докладывал он. — Гостей точно шестьдесят два человека, ваше превосходительство, — литераторы, учёные и отличные любители словесности. Со всех сторон слышались похвалы правосудию и неутомимой деятельности нашего государя... Всякий восклицал: государь у нас молодец! И господин Пушкин не отставал, вёл себя вполне хорошо, в порывах восторга предлагал в честь государя тосты.

Бенкендорф кивнул головой.

— Что ещё?

— Однако же, ваше превосходительство, господин Пушкин с поощрения издателя «Северных цветов» господина Дельвига осмелился помимо цензуры печатать стихотворение «Череп», подписав его: «Я». Дескать, всякий поймёт, что «Я» — это господин Пушкин.

— Что ещё?

— Издатель «Московского телеграфа» Полевой в злобной статье говорит о неких шмелях, намекая таким образом, ваше превосходительство, на «Пчелу», преданную правительству.

— Полевого строго накажу. Дальше.

— Ваше превосходительство! — Булгарин ещё более вытянулся, будто в строю. Его вовсе не обижало, что сесть ему не предлагают. — По слухам, в Москве шайка либералов затевает открыть газету... Люди отчаянные: князь Вяземский, издатель «Вестника» Погодин, тот же господин Полевой.

Лицо Булгарина по-бычьи налилось. Он был глубоко взволнован: всякая новая газета ущемляла его интересы.

— Газету не разрешим. Ты всё написал? — холодно спросил Бенкендорф.

— Всё! Так точно, ваше превосходительство, — отрапортовал Булгарин.

— Ступай, — приказал Бенкендорф.

Новый, 1828 год он встретил в мирной обстановке своей семьи. На рождественской ёлке ещё сохранились огарки свечей, перед иконами теплились лампады. Но зажжена была и люстра с хрустальными подвесками в зале со столом-сороконожкой, раздвинутым и заставленным праздничными блюдами. Весело звенели наполненные шампанским хрустальные бокалы. Счастья и благополучия семье Пушкиных! На дворе новый, 1828 год!

Однако беспокойство мешало истинному оживлению. Тревожила судьба Лёвушки. На Кавказе война! Персы, правда, терпят поражение, но разве победитель защищён от шальной пули? А Лёвушка безрассуден и способен на отчаянные поступки. Он храбр — недаром уже произведён в прапорщики. Но как редки от него письма!..

— Азиаты так жестоки... — делилась своим беспокойством Надежда Осиповна. — Поход в город Тавриз — это опасно? — Она помнила то, что муж читал вслух из газет. — Кафлен-Ку... Что это значит?

— Это название горы, — объяснил Сергей Львович. — И поход уже завершён возвращением в пределы империи. — Ему хотелось поднять настроение своей Надин. — За успехи доблестной армии! — И добавил конфиденциально, обращаясь к детям: — Генерал Паскевич [369] лично мне незнаком, но фамилию Пушкиных, конечно, он знает!

Чокнулись. Молодой слуга, уже хорошо обученный, вновь наполнил бокалы.

— Ты невесела, — сказал Пушкин сестре.

В самом деле, Ольга сидела какая-то угасшая, будто покорившаяся судьбе. Ей вскоре исполнялось тридцать лет.

— Твоё здоровье!

— И твоё. — В её голосе прозвучала благодарность.

Брат, каким бы знаменитым он ныне ни был, для неё оставался товарищем её детских игр, и, как когда-то, они улыбнулись друг другу, и он ласково положил руку на её тонкие пальцы.

— Напишем Лёвушке новогоднее письмо! — вдруг предложила Ольга, всегда бойкая на выдумки.

Это мысль! Sans faute [370] !

Тотчас среди блюд и бутылок разложены были листы и письменные принадлежности.