Чтение онлайн

— Ах, сидите, Иван Андреевич, — сказал Жуковский, конфузясь от почтительности Крылова.

За годы, что Пушкин не видел знаменитого сатирика и баснописца, тот ещё больше раздался и отяжелел.

Складки широкого подбородка ложились на нечистый, небрежно повязанный галстук.

Уже начали бы вечер, да ждали сильно запаздывавшего Грибоедова. Но такого человека следовало ждать. Победа! Доблестные войска, ведомые графом Паскевичем, вынудили к миру Персию, Эриванское и Нахичеванское ханства теперь перешли к России, свободное плавание и торговля в Каспийском море были строго оговорены; взята контрибуция в двадцать миллионов рублей серебром... Этот почётный трактат в Туркманчайском лагере подписал талантливый дипломат Александр Сергеевич Грибоедов, и царь его обласкал, наградил и повысил, назначив послом-резидентом в Персию, теперь весь Петербург говорил о Грибоедове. Ожидая Грибоедова, разговаривали о знаменитой его комедии.

— Я всё же сделал бы несколько практических замечаний, — сказал Пушкин. — В общем же после нескольких чтений и слушаний, признаюсь, испытал истинное наслаждение. Что говорить, половина стихов войдёт в пословицы!..

— Чацкий иногда заговаривается, — заметил Вяземский. Каждое его замечание отличалось особенной, свойственной именно князю колючестью, и Пушкин эту особенность ценил и любил в нём. — Полагаю, что человеку с умом неумно выражаться там, где нет ушей, которые могли бы его услышать... Впрочем, молодость да горячий нрав и досада на дурной приём несколько извиняют его.

— Характер Софьи, может быть, не совсем резко обозначен, — осторожно заметал скромный Плетнёв. В общем, он ничего не имел против нашумевшей комедии, просто была у него потребность сказать, что всё созданное другими — ничто рядом с творениями гения — Пушкина.

— Подождите, господа. — Грузный Крылов с трудом завозился в кресле. — А я так скажу, что «Горе от ума» переживёт всяких критиков. Подождите время, когда Чацкого перестанут уподоблять автору.

В прихожей, где Никита чистил обувь и платье, послышались шум, шаги, и вошёл автор, Грибоедов, хмурый, чопорный и непроницаемо-загадочный. В обществе он произвёл совершенную сенсацию: говорили, что в нём что-то дикое, de farouche, de sauvage [382] и опасное самолюбие.

— Мы здесь разговаривали о вашей комедии, — мягко сказал Жуковский.

Сутулый Грибоедов пожал плечами. Тотчас его забросали вопросами.

Он отвечал с видимой неохотой. Да, наследный принц Аббас-Мирза, с которым он вёл переговоры, обладает замечательной красотой — такие лица можно встретить только в Азин или в классическом Риме: он в архалуке, в высокой шапке, с волнистой бородой, с глазами, похожими на драгоценные камни.

Постепенно Грибоедов оживился.

— Порта всячески стремилась разрушить переговоры России с Персией. — Голос у него был негромкий, и хотя рассказывал он обстоятельно, но так, будто сам остаётся вполне безразличным ко всем происшествиям. Из-за блеска выпуклых стёкол казалось, что он ни на кого отдельно не смотрит. — И вот по внушению константинопольского двора персидское министерство начало вымышлять затруднения и отсрочки, прикрывая своё поведение неудовольствием шаха противу Аббас-Мирзы... Тут конечно же нам следовало поторопиться с наступлением, чтобы в дальнейшем не быть вынужденными вести в одно время войну и с Персией и с Турцией...

Внезапно потеряв интерес к дипломатии, к политике, Грибоедов взял Пушкина под руку и увлёк его к окну, через которое виден был грязный двор трактира. Он будто не замечал этот двор, не слышал жужжания голосов в комнате.

— Вам я признаюсь, — заговорил он быстро. — Я очень чувствую, что всё, чем я занимаюсь, — дело постороннее, моё же призвание — кабинетная жизнь, и голова моя полна замыслов. У меня потребность писать!.. Комедии мне уже не создать: весёлость моя исчезла. — Он пожал острыми плечами. — Без весёлости ведь нет хорошей комедии?..

В самом деле, в нём была не весёлость, а угрюмость. Он заговорил почти шёпотом:

— Сколько я помню себя, с детства мучает меня стремление к красоте. Кажется, вот она, рядом, близко, уже ощущаю её кончиками своих нервов. И ни разу не удалось мне её выразить: ни стихами, ни пьесами. Нет, всё, что я делаю, вовсе не то, что я хотел. А вы, вы... счастливый гений! Вам красота покорилась, она в каждом вашем слове...

Пушкин быстро взглянул на Грибоедова, и его расширившиеся глаза блеснули, а полные губы дрогнули. О, он прекрасно понимал, о чём говорит Грибоедов! Чувство торжества и счастья разлилось у него в душе.

— Да, — продолжал один великий Александр Сергеевич, обращаясь к другому, ещё более великому Александру Сергеевичу, — вы царите... Вы Господь и царь.

И так же внезапно Грибоедов замолчал, сжал губы и отошёл от окна.

В последние дай Пушкин часто встречал его в свете, но таким видел впервые.

— Что же, будем начинать, господа?

Установилась тишина, все расселись, устремив взгляды на Мицкевича. Тот заметно побледнел. Он сидел, полуприкрыв глаза.

— На какую тему желаете, господа?

Ему в один голос возразили: пусть он сам выберет тему!..

— Что ж... Народы забывают вражду, объединившись в братстве.

Мицкевич начал неторопливо, тихо, ритмичной прозой общепонятного французского языка:

— Вот плывёт мой конь по сухому морю, грудью дельфина рассекая сыпучие волны. Плывёт из края в край! Плывёт из страны в страну! Леса, горы, поля, морской брег... — Он возвысил голос. — Напрасно зеленоволосая пальма ожидает его со своими плодами и благодатной тенью.

Нет, вперёд, всё вперёд, из её объятий всё дальше и дальше. Плывёт конь из края в край, грудью дельфина рассекая сыпучие волны. Из края в край! Пусть шёпот: безумец, куда он несётся! Безумец, от острых стрел солнца уже ничто не спасёт его — куда же он? Зачем он? — Голос Мицкевича зазвенел, по лицу покатились крупные капли пота. — Я несусь туда, где у всех людей лишь один шатёр — небеса! Для всех — одно солнце. Для всех — одни звёзды. И радость. И любовь. И муки... Нет, нет белых шатров — там скалы, там стрелы... Что ж, пусть я погибну. Но дальше — из края в край, из страны в страну, сквозь леса, чрез поля — пусть безумец! — вперёд, под единое небо народов...

Импровизация продолжалась, и видно было, что Мицкевич обессилел.

Раздались аплодисменты, послышался гул восхищенных голосов. Несомненно, здесь удивительный дар, и каждый спешил сказать Мицкевичу что-либо приятное.

— Ах, господа, — устало ответил Мицкевич, — на польском языке я мог бы и стихами... Мысли и чувства на чужом языке — это как бы ребёнок, умерший в утробе матери, это как бы воспламенённая материя, которая горит под землёй, не имея вулкана, чтобы извергнуться.

Его оставили: нужно было дать ему отдохнуть и прийти в себя.

Теперь воодушевился Пушкин. У него замысел эпической поэмы из петровской истории о предателе Мазепе! Какой характер у этого Мазепы: сочетание коварства, затаённого зла, кажущейся привлекательности, властолюбивых мечтаний и себялюбивых расчётов. Не правда ли, демонический колорит?

Грибоедов усмехнулся.

— Таких характеров полно в тех краях, куда я должен снова ехать. — Он помолчал и добавил мрачно, желчно: — Должен, хотя пытался всячески отделаться. Я знаю персов. Аллаяр-Хан, зять персидского шаха, мой личный враг, и он меня уходит, я чувствую, что живым не вернусь. — Неожиданно он рассмеялся дребезжащим, фальшивым смехом.