Чтение онлайн

Возвращение блудного сына произошло на следующий день. Отец сидел в зальце перед зеркалом и что-то внимательно высматривал на своём лице. Он повернулся и побледнел.

— Монстр! — вскричал он. — Ты пришёл просить прощения?

— Я? У вас? — Кровь бросилась в лицо Пушкину.

И голоса сразу взвились, будто скандал ни на минуту не прекращался.

— Ты не знаешь, да, ты даже не знаешь, что такое сыновья любовь! — кричал тонким голосом Сергей Львович.

— Вы никогда не имели попечения о моём благосостоянии. Теперь вы захотели для меня палача и каторги! — в бешенстве кричал и Пушкин.

— И следовало бы!..

— Вы обвиняете меня в том, чего не было!

— Экий дурак, в чём ещё оправдывается! Да ты бы ещё осмелился меня бить! Да я бы связать тебя велел!

— Зачем же при всех обвинять меня в злодействе? Вы имели злой умысел!

— Да как ты смел, разговаривая с отцом, непристойно размахивать руками?

— Это дело десятое!

Сбежалась семья, снова Надежда Осиповна ломала руки, снова Ольга рыдала в голос, снова Лёвушка подбегал то к отцу, то к брату.

— Огромное горе Господь обрушил на нас, — простонал Сергей Львович. — Любимая сестра моя, Анна Львовна, скончалась в Москве. И из-за тебя, да, из-за тебя я не мог поехать отдать ей последний долг.

Сергей Львович впал в горестную аффектацию.

— Она давно была больна водянкой, ей не должно было жить. Но мой бедный брат Василий — он любит весь род человеческий, как же любил он сестру! И я, несчастный, осиротел! Зачем она оставила нас...

Сергей Львович очнулся и холодно посмотрел на сына.

— Из-за тебя я остаюсь зимовать в деревне.

— Что?! — не поверил Пушкин. — Ну, меня вы не увидите. — И ушёл в свою комнату собирать нужные вещи.

Лёвушка последовал за ним.

— Не забудь! Всё имеет особую важность! — наставлял его Пушкин. — К Жуковскому, первым делом к Жуковскому! И найди и пришли мне что-нибудь о Стеньке Разине...

— Зачем? — заинтересовался Лёвушка. — Что-то задумал новое? Может быть, на манер «Братьев-разбойников»?

Ах, этот замысел возник, когда — давным-давно — они с Николаем Раевским в станицах Казацкого войска записывали старые песни. А здесь, в Михайловском, няня Арина тоже как-то напела старую песню...

— И Библию, — перечислял Пушкин. Если он читает Коран, как не прочитать Библию? — Ты всё запомнил? — Поручений было множество.

Решено было встретиться на рождественские праздники. Лёвушка обещал непременно приехать.

Острую грусть испытал Пушкин, прощаясь с братом.

Через два дня он попрощался с сестрой. Зима неодолимо вступала в свои права. Снег то сыпал, то таял. Нужно было добираться до Петербурга или сейчас, в карете, или ждать зимнего санного пути.

— Среди этой стужи и слякоти тебе, верно, снится Одесса? — сокрушаясь о брате, спросила Ольга.

— Ты угадала. — Пушкин погладил её по голове.

— Так мало ты о себе рассказал мне, — с жаром произнесла Ольга.

— Ах, Оленька! — В голосе брата она уловила слёзы. — В моей жизни так мало было хорошего. Когда-то, в святом детстве, я чувствовал лучше и чище... Теперь я недоволен собой.

— Но как скачет время! — воскликнула она. В самом деле, давно ли они были детьми и вместе играли?

И, улыбаясь друг другу, они принялись вспоминать своё московское детство.

— Передай Льву. — Пушкин показал карандашный рисунок. — Это обязательно! — На рисунке изображены были он и герой поэмы — в сюртуках и высоких цилиндрах — у парапета набережной Невы, на фоне Петропавловской крепости. — Непременно, — повторил он. Ему важно было картиной подчеркнуть, что автор и герой — не одно лицо. Да, он изменился с тех пор, когда писал первую главу «Евгения Онегина».

Ольгу сопровождал в Петербург с обозом приказчик Калашников.

В Петербурге яростно дули ветры со взморья. Небо низко обложили свинцовые тучи, и ветер, казалось, не в силах был их сдвинуть, зато неустанно гнал воду в Неву.

Нева потемнела, вздулась и чем-то злобно грозила. Порывы ветра поднимали, несли, крутили обрывки бумаги и комья мусора и конского помёта, древесную щепу и мраморную крошку от строящегося Исаакиевского собора, и шквалы, всё усиливаясь, били в морды лошадей, заставляя их тревожно прядать ушами и фыркать, а извозчиков — глубоко надвигать и крепко держать шляпы.

Лёвушка не утруждал себя пешими прогулками. Кликнув ближайшего ваньку, он развалился в коляске, умело закурил на ветру и, пуская стремительно уносящиеся струйки, весело поглядывал по сторонам, радуясь даже дурной погоде. Деньги пока что были, и он подумывал с поступлением на службу сразу же снять отдельное от родителей жильё.

Сквозь опущенные или приподнятые окошки проезжающих карет можно было разглядеть хорошенькие личики. Это вдохновляло. Всё же поглощали мысли о брате. Как бы, наверное, хотелось тому сейчас, сидя в этой коляске, поглядывать на прохожих, кареты, дома, вывески магазинов и рестораций, слушать дробный топот лошадиных копыт и полной грудью вдыхать влажный запах моря... Но он, Лев Пушкин, здесь, в Петербурге, как бы продолжает знаменитого своего брата. Это сам Александр Пушкин покачивается в коляске и ловит на себе восхищенные взгляды.

Однако не все поручения были выполнены. Но рукопись он передал. И сегодня ареопаг у Жуковского должен был решить судьбу первой главы «Евгения Онегина».

Копыта глухо застучали по Аничкову мосту. Вот и дворец на углу Невского и набережной Фонтанки. Здесь с некоторых пор жил Жуковский.

Лёгкой походкой пересёк Лёвушка парадный двор, поглядывая на пышную лепнину, павильоны, трельяжи, беседки, скульптуры, и по довольно узкой и крутой лестнице поднялся на третий этаж жилого флигеля.

Но что это — все уже в сборе! Не хватало лишь Пушкина, то есть его, Лёвушки... Белозубо всем улыбаясь, не испытывая ни малейшего смущения, он пожал руки Дельвигу, Гнедичу, Плетнёву, Тургеневу и Жуковскому. Только Крылову [113] он издали почтительно поклонился.

И опустился в кресло, ожидая вопросов, восторгов, восклицаний, охов и ахов, и в самом деле сразу же оказался в центре общего внимания. Его спрашивали — он звонкой, торопливой скороговоркой отвечал, захлёбываясь в потоке слов. Как выглядит его брат? Боже мой, вот так же, как он! Изменился ли за эти годы его брат? Боже мой, это он, Лёвушка, изменился — прежде был совершенным ребёнком! Скучает ли в деревне его брат? Что правда, то правда... И, заметив на зелёном сукне обширного письменного стола знакомую, его рукой переписанную рукопись, победно рассмеялся: что-нибудь это да значило! И — непоседа — вертелся, оглядывая кабинет.