Чтение онлайн

— Да здравствует император Константин! — не скрывая радости, воскликнул Пушкин.

— Александр! — с укором сказала Прасковья Александровна. — Я знаю, как нелегко вам было. И всё же горе столь велико...

— Горе? — Пушкин громогласно расхохотался. — Да я пророк! Я велю стихи свои напечатать церковными буквами во имя Отца и Сына. Не я ли предрёк:

— Перестаньте, Александр! — возмутилась Прасковья Александровна.

— Вы ждёте, Александр, освобождения? — проникновенно спросила Анна Вульф. — Я так малоэгоистична, что даже смогу радоваться вашему отъезду... — Могла ли она сказать больше и откровеннее?

— Константин! — возбуждённо размышлял вслух Пушкин. — Я радуюсь восшествию его на престол. В его характере благородство и романтизм. Недаром его воспел Державин:

Правда, он не поладил в двенадцатом году с Барклаем-де-Толли [216] . Что ж, он горяч, но это лишь доказывает доброе сердце. И он умён. Он участвовал в Итальянском походе Суворова, под Аустерлицем командовал гвардейским корпусом. Итак, да здравствует Константин!

...В уезде было неспокойно. Помещики скакали друг к другу — поделиться новостями, узнать новости. Одни слухи сменялись другими. Когда коронация? В петербургской «Северной пчеле» прочитали, хотя с обычным запозданием, скорбные строки Булгарина: «Кто из россиян, сынов Александра, может равнодушно говорить о кончине великого государя... сто лет перед сим знаменитый пастырь церкви прервал начало речи своей над бренными останками Петра...» Да, как раз сто лет назад умер Пётр Великий!

Уже в Опочке присягали новому императору. А в петербургских, с запозданием приходивших газетах было сказано: «Его величество государь император Константин Павлович находится благодаря Всевышнему в вожделенном здравии...»

Итак, да здравствует император Константин!

Вдруг поползли слухи об отречении... Его высочество, великий князь Михаил, из Варшавы вернулся в столицу... А император Константин? Тот всё ещё оставался в Варшаве и, кажется, не собирался в Петербург. Но где же тогда манифест об отречении?.. Волнения, догадки, шушуканье...

Вот тут-то и пришла Пушкину дерзкая мысль: в этой суматохе, среди растерянности и неопределённости хоть ненадолго съездить в Петербург. На день, на два! В Петербурге сейчас была Анна Керн, так и не помирившаяся с мужем. Все месяцы после отъезда её из Тригорского он слал ей любовные стрелы — письма, под шутками, остротами, любезностями едва скрывая напряжённое страстное желание. И он чувствовал: пылкое его красноречие уже проложило дорогу к прекрасному обладанию. Так не упустить же момент!

Нетерпение охватило его. Он даже подделал почерк и подпись Прасковьи Александровны, чтобы на всякий случай выправить «билет»: «Сей день села Тригорского людям Алексею Хохлову росту 2 аршина 4 вершка, волосы тёмно-русые, глаза голубые, бороду бреет, лет 29, да Архипу Курочкину росту 2 аршина 3 1/2 вершка, волосы светло-русые, брови густые, глазом крив, ряб, лет 45, в удостоверении, что они точно посланы в С.-Петербург по собственным моим надобностям, и потому прошу господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск... Статская советница Прасковья Осипова».

— Михайло! — приказал он Калашникову. — Вели запрягать...

Калашников что-то неторопливо соображал, внимательно поглядывая на молодого барина.

— Куда прикажете ехать?

— Куда! В Петербург!

— Как вашей милости будет угодно... — ответил своё обычное Калашников. — Петру приказывать?

Арина Родионовна забеспокоилась. Почтенная старушка даже расплакалась, её полные щёки дрожали.

— Ох, Александр Сергеевич, не было бы беды...

— Ничего, мама, — успокоил её Пушкин. — Царь-то умер...

— Да сколько на веку моём царей умирало... А только не было бы худа...

Утром к крыльцу подана была коляска, однако ясно виден был вензель Пушкиных.

— Замажь вензель-то! — приказал Пушкин в сердцах. Он расцеловался с Ариной Родионовной.

Тронулись, благословясь. Но чем дальше отъезжали от Михайловского, тем сильнее одолевали сомнения. То, что он сейчас делал, было просто мальчишеством. Не он ли сам учил младшего брата: пора повзрослеть, пора быть разумным, избегая неловких, оскорбительных положений; мы, Пушкины, так устроены — у нас горячие и доверчивые сердца, но с этим нужно бороться!

Мальчишество могло бы сейчас ему дорого обойтись. Ехать или не ехать? Благоразумие взяло всё же верх.

— Ну-ка, Пётр, поворачивай обратно, — решил он.

Прогулка в первой половине декабря 1825 года.

Снег валил большими хлопьями. Ветер бросал их в лицо.

Он думал о том же, о чём думал постоянно и настойчиво: о дальнейших путях творчества.

Романтизм! В конце концов романтизм, провозглашая вечные и неизменные идеалы, провозглашал и героев, борющихся в одиночку со злом во имя этих идеалов. Герои его южных поэм бежали из общества, считая его неизменным и порочным, но и сами становились игралищем страстей и вольно или невольно несли гибель... Всё это теперь воспринималось лишь как абстрактная схема. Он далеко шагнул вперёд. Его волновали история и действительность. Простая истина делалась всё ощутимей: он пришёл в этот мир лишь на время. И в этом мире есть светлые и тёмные стороны. Они были до него, будут и после него. Поэту нужно воспевать не мечту, а действительность. Воспеть жизнь, мир, Россию в великом их многообразии — вот задача! Воспеть жизнь в действительности, в повседневности — вот к чему он пришёл... Таким ли он был когда-то?

Ветер бросал в лицо хлопья снега.

И он сделал ещё один важный, решающий шаг.

День был облачный, снегу насыпало много, и в окно лился холодный и ясный зимний свет.

Полулёжа на диване, он читал «Лукрецию» Шекспира — довольно слабую поэму. Итак, сын царя Секста Тарквиний, желая соблазнить добродетельную Лукрецию, является к ней в дом в отсутствие её мужа. Он притворяется усталым, но не спит, а обдумывает дерзкий план — и здесь следует растянутое рассуждение о непобедимой силе вожделения; наконец, решившись, он с факелом в руках вламывается в спальню хозяйки и, несмотря на уговоры и мольбы, овладевает ею; добродетельная матрона не может снести позора; после излишне длинных ламентаций о торжестве Зла и враждебности Случая она требует у мужа и его друзей отмщения, а сама закалывается; возмущённые римляне изгоняют Тарквиния.

Во время чтения на память пришёл анекдотический случай в Новоржевском уезде: некий господин получил пощёчину от хозяйки, которая, кстати, по слухам, вовсе не была добродетельна. А можно ведь из этого случая сделать поэму, украсив её мельчайшими бытовыми деталями, разговорными интонациями, бесхитростным сюжетом и неожиданной концовкой... Это было бы истинной революцией в поэзии! Кто так писал до него? Вот это и была бы поэзия действительности.

Всё же обидны и несправедливы были упрёки, даже не упрёки, а утверждения, что он следует чужими путями, от одного подражания переходя к другому. Дескать, когда-то он подражал Батюшкову и Жуковскому, потом Байрону. Теперь скажут, в трагедии он подражал Шекспиру. Он учился, а не подражал! И в то же время проторивал собственную дорогу. Какой-то таинственный эстетический идеал с детства природой заложен в нём — он искал возможности его выразить. Он чувствовал своё время и для нового искал новые формы. И без Байрона написал бы он южные свои поэмы — может быть, лишь несколько по-иному. И без Шекспира стремился бы реформировать стеснённую сцену — ради большей свободы... Поиски продолжались.