Чтение онлайн

empty-line/>

Утром Лариса уходит на работу, а я валяюсь в постели до двух часов.

Потом беру себя в руки и начинаю адаптироваться к земной тяжести. Если

адаптироваться пассивно, нужно целых четырнадцать дней. А если активно,

можно уложиться всего в две недели. Медики никак не могут этого понять.

Выбираю первый путь. Потому что до бассейна надо ехать. А в бассейне

– лестницы вверх, лестницы вниз, в душ, в раздевалку... И на каждой

много-много ступенек. Ну его!

Раскрываю чемоданчик, перебираю рисунки. Вроде, все на месте. Достаю

тот, который похож на Ларису, и начинаю реставрационные работы. Рисунок

долго висел на стенке, запылился, местами потерся, линии размазались. У

Зинуленка есть резинка настоящих художников из сырого каучука, цветом

напоминающая янтарь. Она отлично убирает грязь с ватмана.

В детстве родители хотели видеть меня художником. Репетитора

нанимали. Так что с техническими приемами я знаком. Мелочи подправить,

оттенить - могу. Вот недрогнувшей рукой одной линией контур обозначить

– этого мне не дано. Чуть меняю разрез глаз, уголки губ. Теперь на ватмане

точно Лариса.

В самый неподходящий момент, когда на столе десяток карандашей разной

твердости, а я - на кухне, шарю в холодильнике, из школы приходит Зинуленок.

– Пап, это ты маму нарисовал? Здорово!

Точно. Здорово. Влип я здорово. Честно сказать, что рисовал не я?

А КТО? Кто, кроме меня, мог видеть маму В ТАКОМ ВИДЕ? И зарисовать...

Сказать, что эта мадам только похожа на Ларису? А я бы поверил? Вот

рисунок, вокруг - орудия преступления. Как наши - 2М, ТМ, так и импортные

"кохиноры", бритва, стружки в пепельнице, проба грифелей на бумажке.

А рисовал не я... Кто мне поверит?

– Не трогай, еще не закончено.

– Пап, а ты мне этот портрет подаришь? Я его на стенку в рамке

повешу.

– Я хотел его у себя в корабле на стенку повесить.

– Ну пап... Ну пожалуйста... Ты себе еще нарисуешь...

Если б я умел...

– Ладно, скопируем, чтоб тебе экземпляр и мне экземпляр.

Зинуленок уже замеряет линейкой размеры, тащит из-за шкафа рамку.

В рамку портрет никак не вписывается. Мелковат. Я тем временем заканчиваю

реставрационные работы по углам, там, где кнопки были. Кладем рисунок

в огромную папку и топаем в фотомастерскую. Там наш рисунок прогоняют

через сканер размером с праздничный стол. Зинуленок оттирает мастера от

компьютера, начинает умело работать в "фотошопе". Выбирает фон с рисунком

холста, колдует с яркостью, контрастностью, прозрачностью, накладывает фон

на рисунок. Потом рисунок на фон, опять колдует с настройками прозрачности,

размерами холста - и пускает результат на принтер. Я поражен. То, что

вылазит на принтер - это настоящая картина, нарисованная углем на грубом

холсте. И она вдвое больше оригинала - как раз под рамку.

Выводим два экземпляра. Зинуленок на всякий случай скидывает

результат на флэшку, а я предупреждаю мастера, что на рисунке - моя жена.

И если я где-то увижу... Мастер клянется и божится, что блюдет авторские

права, тайну личности и при мне сотрет все рабочие файлы.

Довольные, возвращаемся домой, выбираем место для гвоздя на стене.

За грохотом дрели не слышу, как входит Лариса. Не успеваю предупредить

Зинуленка, и та хвастается картиной в рамке... Что сейчас будет...

Странно. Лариса, кажется, довольна.

– Ах ты мой Врубель!

Не пойму. Вчера это было порнографией. Может, все дело в рамке?

На следующий день меня поднимает с постели телефонный звонок.

Смотрю на часы - полпервого. Смотрю на номер звонящего - Старик. Надо

ответить.

– Крым, ноги в руки - и в управление, - говорит Старик.
– Машину

я за тобой выслал.

– Что случилось?

– Иваненко возвращается.

Слушаю короткие гудки. Потом бросаю трубку и спешно одеваюсь. Когда

водитель звонит в дверь, я уже завтракаю - жую холодную сосиску из

консервной банки.

Пока несемся по городу, размышляю. Иваненко ушел в полет четыре

с чем-то месяца назад. Полет за три звезды - это шесть джампов. Плюс

программа. Трудно уложиться быстрее, чем в пять-шесть месяцев. Значит,

нештатка. Понятно, что нештатка, иначе чего ради меня из отпуска сорвали?

Водитель ничего не знает. Не по чину. А жаль. Вообще-то, в этот

полет должен был идти я. Но мою лошадку заводчане кокнули. Вот и пошел

Степа Иваненко. Мужик серьезный, основательный, показного риска не любит,

но от неизбежного не прячется. Жена, трое детей - больше ничего о нем не

знаю. Мы с ним по фазе не совпадали. Я на земле - он в полете, и наоборот.

Корабль - "Адмирал Ушаков", пятнадцать тысяч тонн, десяток рейсов.

– Степан вернулся от первой звезды, - встречает меня Старик.

Ушел в джамп на восьмом импульсе, вынырнул с недолетом. Четыре месяца

подгребал к звезде. Решил вернуться, разгрузил трюмы - и опять ушел в

джамп только на восьмом импульсе активаторов. Вынырнул опять с недолетом.

Будет на Земле только через четыре-пять месяцев.

В рубашке парень родился. Восьмой импульс - это уже в зоне отражения.

Его должно было назад отбросить, как Егора. Эффект зеркала. А он всего лишь

чуть-чуть недолетел. И так - два раза подряд.

– Какая моя задача?

– Ты - член экспертного совета.

Только этого не хватало.

– ... А кого же, если не тебя?!
– убеждает Вадим.
– Я там не был,

я только по системе грузовики водил. Ты у нас авторитет, солнышко наше