Три поколения
Шрифт:
На росных мочажинах у подошвы хребта, в снежной седловине белка, всматриваясь в звериный след, Нефед с удивлением заметил отсутствие среднего когтя на правой лапе медведя.
Глава II
Под бесконечные рассказы дедки Наума Зотик старательно чистил дядину охотничью винтовку.
— Ну, а если соболь петлю сделал да обратным ходом на старый след ударился, тут уж, брат, ухо держи востро! Из сил, значит, выбился он, того и гляди западет в россыпь, в дупло али в колодину. Сколько таких случаев в промысле, Зотик, и у меня, и у покойничка отца твоего бывало!
— Как не бывать, известное дело, — не отрываясь от работы, согласился с дедом Зотик и еще строже сдвинул брови.
Дядя Нефед поручил ему вычистить винтовку-малопульку. Завтра он впервые берет племянника в тайгу на соболиный промысел.
— Дома-то корму подкинуть скотине и без Зотьки управитесь, — объявил Нефед.
— Вестимо, управимся, — одобрил решение сына дед.
Слова дяди и согласие дедки точно на десять лет старше сделали мальчика.
Резвый и на ноги и на язык, Зотик Ернев теперь во всем стал подражать суровому дяде Нефеду.
Взбираясь от проруби на взвоз, он, совсем как дядя Нефед, грубовато покрикивал на скот. А озорному комолому бычишке, когда тот задержался у прясла, неожиданно пригрозил:
— Ну, ну, молодчик, отъедайся тут без нас. Вернусь с белков да к празднику шкуру с тебя сдерну, прощелыга безрогая!..
— Так же вот, — продолжал свои рассказы дед Наум, — в тот год, когда отца твоего медведь задрал, отправились это мы с Нефедушкой. Ну, отправились, идем Шумишихинским белком…
С кровати, из-под тулупа, высунулась кудлатая, черная голова дяди.
— Будет вам гас [16] переводить! Керосин-то нынче в сапожках ходит.
Мальчик повесил винтовку, задул свет. У порога не торопясь разулся и стал отбивать поклоны, крестясь размашистым раскольничьим двуперстием.
«Помолиться дома то как следует, а то на промысле всяко придется», — думал он, отбивая уже сотый поклон и подражая на этот раз деду, который всегда молился среди ночи.
Долго не спалось Зотику после молитвы, долго скрипели доски полатей.
16
Гас — керосин.
«Пусть мозгляки посмеются теперь, когда собственноручно соболя в белках добуду…»
Только с первыми петухами уснул молодой охотник.
Позавтракали до рассвета и тихонько выехали. Тетка Феклиста, жена Нефеда, что-то крикнула вдогонку мужу, но за скрипом саней не разобрали что.
Кумачовое — в морозном утреннике — вырвалось из-за хребта солнце.
В вершине речки Безымянки дед Наум ссадил сына и внука и долго крестил охотников вслед, когда они один за другим, точно в омут, нырнули в тайгу.
Потом дедка бросился следом по их лыжне. Запыхавшись, уже за поворотом догнал внука и сунул ему три сахарных огрызка:
— Возьми, Зотик… Запамятуешь с вами совсем.
Внук сунул сахар за пазуху, поправил опояску и, чтоб не отставать от дяди, быстро побежал лыжней.
Нефед шел широким шагом, чуть подавшись корпусом вперед, выпятив холщовую заплечницу, туго набитую необходимым запасом. Сухари он завез в промысловую свою избушку еще осенью «по голу».
Не замечая тайги, как не замечают улиц и переулков своей деревни, шел он, задумавшись, не глядя под ноги, огибая крупные, еще не укрытые под первыми порошами колодины.
Ныряя в просветы пихт, Нефед точно плыл по перламутровому океану, то вздымаясь на гребни воли, то стремительно падая под их откосы. А когда он, чуть пружиня на поворотах ногами, пускал с горы ходкие лыжи, полы зипуна его трепались от вихревого бега.
Лыжней дяди летел с увалов и Зотик, тормозя пихтовым кайком.
Замыкая шествие, трусил Бойка.
Пес знал, куда отправились охотники и что от него потребуется на промысле, потому и не уносился в тайгу, а бежал лыжней, экономя силы.
С первого подъема на Щебенюшку даль расступилась, и, насколько хватал глаз, раскинулись спины мохнатых гор.
Потоки каменных россыпей, как реки, бежали с вершин белков к самому подолу тайги, отступившей под их напором.
Глава III
Подъем все круче. Чаще и чаще попадались кедры — сначала в одиночку, потом «гайками». Наконец пошел сплошной кедрач — по всему широкому, с седловиной, Щебенюшихинскому белку;'.
Нефед на ходу зарядил винтовку.
Еще в прошлом сезоне на Щебенюшихинском увале он встречал соболиные стежки.
Бойка рванул вперед, и через минуту круто загнутый клочковатый хвост его уже мелькал на соседнем косогоре.
На всякий случай подумал было зарядить свой старенький шомпольный дробовичишко и Зотик, но побоялся отстать. «Успею еще…»
Следы вкривь, вкось, вдоль и поперек испещрили полянку. Страницу таежной жизни, знакомую, как знакомы набожному староверу рукописные слова из дониконовского псалтыря, прочел Нефед.
У корней кедра — ямка с обтаявшими и уже застывшими краями, рядом — другая, третья: это ночевали тетерева. Потревоженные узорно-четким — «дипломатичным» — лисьим следом к лункам, взорвавшись, как гранаты в снежной пыли, они улетели, обронив несколько иссиня-черных перьев.
Вот размашистый и до бестолковости простой след зайца, пробежавшего ночью. А вот словно прострочила в мережку лесная мышь, настигнутая в один прыжок лисой. Все это сфотографировала чувствительная пленка снега, только смотри!
Нефед же умеет разбираться в мельчайших штрихах и оттенках снежного рисунка.
По складам разбирает хитрую таежную грамоту Зотик: он уже не спутает след хорька со следом колонка!
Еще раз пересекли след лисы, тропившей зайца…
Но что это — вон там, у кромки мелкого кедровника?.. Дернулись лыжи Нефеда, и упало, словно оборвавшись, сердце Зотика: там четко пролег незнакомый, обжигающе-кричащий след: «Соболь!..»
Нефед припал на колено, для верности осторожно подцепил на рукавицу следок, и он рассыпался: