Чтение онлайн

— Батарею с прикрытием поставить на гребне Стремнинского. Огонь по северной окраине деревни — только по моему распоряжению!.. Связной! — повернулся есаул к кавалеристу. — Роте передашь приказание выдвинуться на линию охранения… Без нужды огня не открывать… Марш!

Лишь только посланец ускакал, есаул достал портсигар, закурил и между первой и второй затяжкой сказал:

— Силы противника оттянуты полковником Елазичем. Надо собрать отряд в кулак и на плечах у охранения ворваться… Огонь по северной окраине деревни отрежет их резервы… Ваше мнение, господа офицеры?..

Но Алеша чувствовал, что и этот вопрос есаул задал так же, как спросил у связного о роте, и поколебать его в принятом решении уже нельзя…

— Я думаю… — начал было Алеша, но взглянул на нахмуренное лицо Песецкого и остановился.

— Решение правильное… только… — замялся сотник. — Мое мнение — не особо спешить… Полковник старше чином — доставим ему удовольствие по старшинству… — улыбнулся Казимир Казимирович, обнажая блестящие из-под пышных усов зубы.

Есаул наклонил голову и не ответил Песецкому.

Потом Гаркунов бросил недокуренную папиросу; она огненной дугой упала в снег. Есаул решительным рывком надвинул серую папаху на лоб и властным, резким голосом скомандовал движение.

Задолго до рассвета стали подходить из деревни женщины с горячими шаньгами в платках и передниках: печи они вытопили ночью.

Некоторые принесли с собой дробовые шомпольные ружья. Вдова Фекла приволокла березовую жердь.

— Этой клюшкой, мужики, я зараз пяток белозадиков с ног уроню…

Командир отделения Пальчиков размещал женщин у груды камней над кручей ущелья.

— Стрельбу откроете только по выстрелу Потапа Мазюкина из пушки. До этого — боже сохрани! Ноги повыдергаю! Уши к заду пришью!

Настасья Фетисовна, Гордей Мироныч и Никодим пришли вместе. Ни уговоры жены, ни запрещение Варагушина не удержали Корнева в эту ночь на постели.

— Лежать мне все едино где… Там, может быть, на что-нибудь да сгожусь… В крайности левой рукой… В крайности ногами камень обрушу…

Никодим вступился за отца:

— Мама, не задерживайте батю, ради господа!.. Да хоть бы и до меня доведись, я бы на карачках уполз…

Корневы заняли позицию у камней, наношенных Никодимом и пестуном. Бобошку мальчик накрепко привязал в хлевке и дверь подпер колом: «Убьют дурачка ни за что, ни про что…»

Из всей семьи Корневых вооружен был только Никодим: за плечами драгунская винтовка, на боку шашка.

А женщины все подходили. Часть из них, разыскав мужей и сыновей, располагалась с ними рядом. Но большинство женщин Пальчиков разместил как можно дальше от входов в ущелье со стороны Маральей пади.

Ефрем Гаврилыч Варагушин, не спавший вторую ночь, еле держался на ногах, но, обходя участок, у каждой группы женщин и партизан останавливался, шутил. Никодим увидел Ефрема Гаврилыча и решительно подошел к нему:

— Пойдемте, товарищ Варагушин, мне вас на парочку слов требуется. — Только вчера он услышал, что так же разговаривал с взводным Лобановым партизан-новосел. — Нагнитесь поближе, Ефрем Гаврилыч…

На лице Никодима была таинственность. Командир тревожно взглянул на мальчика. Никодим, задыхаясь, рассказал ему все, о чем он думал весь этот день:

«Умру, говорит, не поминайте лихом…» Только он велел мне никому-никому не сказывать…

Ефрем Гаврилыч быстро откинулся и, забыв осторожность, громко сказал:

— Да что ты?! А мы с Андрей Иванычем!..

Никодим не отрывал глаз от взволнованного командира.

— Ну что же, Никушка, тут, брат, ничего не поделаешь… — уже негромко проговорил он. — Пойдем!..

В четыре часа утра из штаба пришел Жариков с двумя незнакомыми партизанами. От них Ефрем Гаврилыч получил сведения, что отряды Замонтова и Крестьяка на всех фронтах разгромили белых.

Новость быстро облетела отряд Варагушина.

В половине пятого разведчик из группы взводного Лобанова прибежал на лыжах к Ефрему Гаврилычу и донес:

— С Кобызевым связались. Но больше половины маральинцев арестовано, часть расстреляна. Все же тринадцать партизан на лыжах влились к Лобанову. Разведка и охранение гаркуновцев вышли. Взводный на Стремнинском перевале пропустил их без выстрела, остался в тылу…

Жариков и Варагушин переглянулись. Ефрем Гаврилыч наклонился к разведчику и сказал ему:

— Передай Лобанову: молодец! Пусть действует в дальнейшем по усмотрению — ему видней…

— Андрей Иваныч! — вдруг сказал Варагушин. — А насчет Леши… напиши Лобанову записку… Пусть накажет маральинцам, чтоб не того… понимаешь? Напиши! Не идет он у меня из головы всю ночь…

Жариков достал блокнот и, склонившись к самой бумаге, написал записку.

— Передашь Лобанову, он знает…

Партизан повернул лыжи, забрал круто по хребту и растаял между деревьями. С уходом разведчика нависла гулкая тишина. Но в этой мглистой, дымчатой тишине воображение рисовало и скрытое движение разведки, и охранение противника.

Чуткое ухо начинало улавливать издалека вороватый скрип снега, отдающийся в сердце. Далеко-далеко в мутной морозной мгле фыркнула лошадь… Глаза всех были устремлены в таинственную мглу. За спиной, совсем рядом, внизу, была тихая, словно вымершая, деревня. Ни одного огня в окне, даже собаки не лаяли.

И вдруг в настороженной, звенящей тишине на северной окраине Чесноковки лопнул выстрел, другой. И вскоре покатилась жаркая перестрелка. В отрывистые и резкие хлопки винтовочных выстрелов ворвался сухой непрерывный ливень пулеметов. Только очень опытное ухо и на близкой дистанции смогло бы отличить звуки сильных деревянных трещоток от хищного клекота настоящих пулеметов.

— Ну, началось! — сказал Ефрем Гаврилыч и, сняв папаху, пригладил волосы.

Занималась заря. Морозный пар поднимался над землей. На фоне зари отчетливо вырисовывались пушистые сосны в инее.

Дозор противника заметили издалека. Всадники — их было трое — ехали тихим шагом. На каждом повороте дороги останавливались и долго всматривались в седой, синеватый сумрак.

Никодим одним из первых увидел их своими зоркими глазами. Они крутили головами и, казалось, обнюхивали воздух, как осторожные звери. Все три разведчика были на белых конях и в маскировочных халатах. Издали дозорные походили на снежных баб, посаженных на вылепленных из снега же лошадок… Вот один слез с коня и нырнул в тайгу, следом за ним — другой. На дороге остался только коновод с лошадьми. Вскоре к тому же повороту подъехала еще группа всадников, но уже более многочисленная и на разномастных лошадях.