Чтение онлайн

Снова подхватив сумку, он повернулся к двери. Она тут же очутилась рядом.

— Ты куда? Только не уходи! Ты не смеешь меня бросить! Если уйдешь, я ни за что не ручаюсь!

— Вранье! — бросил он. — Жалкое вранье! Хоть бы врала по-человечески, а это ж такая дешевка — с души воротит! Нашла чем шутить!

Но она уже тащила его от двери.

— Да ты только посмотри! Посмотри, что было! Сам увидишь! Погляди, что он устроил. И мне страшно — вдруг он снова придет! Ты не знаешь, какой он бывает…

На полу опрокинутый стул. И лампа в придачу. Несколько осколков стекла.

— Обувайся, когда по дому ходишь. Не то порежешься. Это все, что я тебе могу посоветовать.

Между осколками валялась фотокарточка. Равич раздвинул осколки ногой, фотокарточку поднял.

— На вот. — Он бросил фото на стол. — И оставь меня в покое.

Она все еще стоит у него на пути. И смотрит в упор. Только лицо опять совсем другое.

— Равич, — сказала она тихо, сдавленным голосом, — можешь обзывать меня как хочешь. Я часто врала. И дальше буду врать. Мне так хотелось…

Она отшвырнула фотокарточку, и та, скользнув по столу, перевернулась лицом вверх. На фото был совсем другой мужчина, не тот, с кем Равич видел ее в «Клош д’Ор».

— Всем правду подавай! — бросила она с нескрываемым презрением. — Все только и твердят: не ври, не ври! Говори только правду! А скажешь правду — так вы же первые и не выдерживаете. Ни один! Но тебе-то я совсем редко врала. Тебе — нет. С тобой я не хотела…

— Ладно, — буркнул Равич. — Не будем в это вдаваться. — Сейчас, как ни странно, она опять чем-то его растрогала. И он из-за этого злился. Не намерен он больше подставлять ей душу.

— Нет. С тобой мне это было не нужно, — сказала она, глядя на него почти с мольбой.

— Жоан…

— Я и сейчас не вру. Ну или не совсем вру, Равич. Я тебе позвонила, потому что и правда боялась. Только-только его за дверь выставила и на замок заперлась. И первое, что мне в голову пришло, — это тебе позвонить. Что же тут такого?

— Не больно ты была напугана, когда я приехал.

— Так он ушел уже. И я знала, что ты приедешь, поможешь.

— Ну и прекрасно. Тогда все в порядке и я могу идти.

— Но он же снова заявится. Он кричал, что вернется. А сейчас сидит где-то и напивается. Я-то знаю. А когда он пьяный приходит, он не как ты. Он пить не умеет…

— Все, хватит с меня! — перебил ее Равич. — Кончай валять дурака. Дверь у тебя крепкая. И больше так не делай.

Она умолкла ненадолго.

— А что мне тогда делать? — вдруг выпалила она.

— Ничего.

— Я тебе звоню — три раза, четыре, — а тебя нет, или ты трубку не берешь. А если берешь, так сразу «оставь меня в покое». Это как прикажешь понимать?

— Да так и понимать.

— Так и понимать? И как же именно? Человек не машина, захотел — включил, не захотел — выключил. То у нас ночь любви — и все прекрасно, все замечательно, а потом вдруг…

Она умолкла, не спуская с него глаз.

— Я знал, что так и будет, — проговорил он тихо. — Я знал — ты обязательно захочешь этим попользоваться. Как это на тебя похоже! Ведь знала же — то был последний раз, и на этом все. Да, ты пришла ко мне, и именно потому, что это последний раз, все было как было, и это прекрасно, потому что было прощание, и мы были упоены друг другом, и в памяти осталось бы именно это — но ты, как последняя торгашка, решила все передернуть, попользоваться случаем, заявить какие-то права, лишь бы то единственное, неповторимое, что у нас было, перечеркнуть попыткой жалкого, пошлого продолжения! А когда я не соглашаюсь, прибегаешь к совсем уж мерзкому трюку, и в итоге мы в который раз пережевываем все ту же жвачку, рассуждая о вещах, о которых даже упоминать — и то бесстыдство.

— Но я…

— Все ты прекрасно знаешь, — перебил он ее. — И кончай врать. Даже повторять не хочу все, что ты тут наплела. Противно. Мы оба все знали. И ты сама сказала, что больше не придешь.

— А я и не приходила!

Равич пристально посмотрел ей в глаза, но сдержался, хотя и с трудом.

— Хорошо, пусть. Но ты позвонила.

— Позвонила, потому что мне было страшно!

— О господи! — простонал Равич. — Ну что за идиотизм! Все, я сдаюсь!

Она робко улыбнулась.

— Я тоже, Равич. Разве ты не видишь: я хочу только одного — чтобы ты остался.

— Это как раз то, чего я не хочу.

— Почему? — Она все еще улыбалась.

Равич чувствовал: никакие слова тут не помогут. Она просто-напросто не хочет его понимать, а начни он объяснять все снова, одному богу известно, чем это может кончиться.

— Это просто мерзость и разврат, — сказал он наконец. — Только ты этого все равно не поймешь.

— Как знать, — почти нараспев протянула она. — Может, и пойму. Только между сегодня и тем, что было у нас неделю назад, какая разница?

— Ну все, начинай сначала.

Она долго смотрела на него молча.

— Мне все равно, как там что называется, — проговорила она наконец.

Равич молчал. Понимал, что бит по всем статьям.

— Равич, — сказала она, подойдя чуть ближе. — Да, я говорила в ту ночь, что все кончено. Говорила, что ты больше обо мне даже не услышишь. Говорила, потому что ты так хотел. А если не исполнила, ну неужели не понятно — почему?

И смотрит в глаза как ни в чем не бывало.

— Нет! — грубо отрезал Равич. — Мне одно понятно: ты хочешь и дальше спать с двумя мужиками.

Она и бровью не повела.

— Это не так, — помолчав, возразила она. — Но даже если бы это было так, тебе-то что за дело?

В первую секунду он даже опешил.

— Нет, серьезно, тебе-то что за дело? — повторила она. — Я люблю тебя. Разве этого не достаточно?

— Нет.

— Тебе не следует ревновать. Кому-кому, а тебе нет. Да ты и не ревновал никогда…

— Неужели?

— Да конечно. Ты вообще не знаешь, что такое ревность.

— Да где уж мне. Я ведь не закатываю сцены, как твой ненаглядный…

Она улыбнулась.

— Равич, — снисходительно протянула она, — ревность вдыхаешь с воздухом, которым до тебя дышал другой.

Он не ответил. Вот она стоит перед ним, смотрит. Смотрит и молчит. Воздух, тесная прихожая, тусклый полусвет — все вдруг почему-то полнится ею. Ее ожиданием, ее безмолвным, мягким, но до беспамятства властным притяжением, словно ты на высоченной башне стоишь и через перила вниз смотришь, и уже голова кругом идет. Равич всеми фибрами, физически ощущал это ее тяготение. Но не хотел снова попадаться в ловушку. Хотя и уходить раздумал. Если он сейчас просто так уйдет, этот безмолвный призыв будет его потом преследовать. Он должен со всей ясностью положить этому конец. К завтрашнему дню ему во всем понадобится полная ясность.