Чтение онлайн

— Но только в том случае, если он одинок, — сказал я.

— Разумеется. Это час теней. Час одиночества. Час, когда особенно хорошо пьется коньяк. — Он достал бутылку и две рюмки.

— Не пора ли нам к булочнику? — спросил я.

— Сейчас. — Он наполнил рюмки. — Будь здоров, Робби! Ибо всем нам когда-нибудь подыхать!

— Будь здоров, Фердинанд! Ибо пока-то мы еще живы!

— Ну, — сказал он, — все не раз висело на волоске. Да обходилось. Выпьем-ка и за это!

— Идет.

Мы вернулись в мастерскую. Стемнело. Булочник, вобрав голову в плечи, все еще стоял перед портретом. В большом голом помещении он выглядел жалким, потерянным, мне даже показалось, что он уменьшился в росте.

— Завернуть вам картину? — спросил Фердинанд.

Он испуганно вздрогнул.

— Нет, нет…

— В таком случае я пришлю ее вам завтра.

— Нельзя ли оставить ее пока здесь? — поколебавшись, спросил булочник.

— Почему? — с удивлением спросил Фердинанд, подходя к нему. — Вам не нравится?

— Нравится. Но мне бы хотелось, чтобы она побыла пока здесь…

— Не понимаю…

Булочник взглянул на меня в поисках помощи. Я понял — он боялся повесить портрет дома, где хозяйничала теперь чернявенькая стерва. А может, ему было неловко перед покойницей.

— Но, Фердинанд, — сказал я, — портрет ведь может повисеть и здесь, если он будет оплачен…

— Ну, это само собой…

Булочник с облегчением вынул из кармана чековую книжку. Они с Фердинандом подошли к столу.

— За мной оставалось четыреста марок? — спросил булочник.

— Четыреста двадцать, — сказал Фердинанд, — с учетом скидки. Хотите квитанцию?

— Да, — сказал булочник. — Порядка ради.

Оба молча занялись писанием — один чека, другой квитанции. Оставшись у окна, я огляделся. В сумеречном полусвете со стен мерцали лица невостребованных и неоплаченных портретов в золоченых багетах. Это походило на собрание потусторонних призраков, и казалось, что все они уставили неподвижный взгляд на портрет у окна, который должен был к ним присоединиться и на который вечернее солнце бросало последний отблеск жизни. Странное настроение создавала эта картина — двое согбенных и пишущих за столом, тени и многочисленные немые портреты.

Булочник снова подошел к окну. Его красноватые, воспаленные глаза походили на стеклянные шары, рот был полуоткрыт, нижняя губа отвисала, и были видны нечистые зубы — фигура печальная и смешная. Этажом выше кто-то стал наигрывать на пианино, всего несколько повторяющихся тактов, для разминки пальцев. Звуки были высокие и царапающие. Фердинанд Грау, оставшись у стола, зажег себе сигару. Спичка, вспыхнув, осветила его лицо. Из-за маленького красноватого огонька залитое синими сумерками помещение показалось невероятно огромным.

— А можно еще изменить кое-что в портрете? — спросил булочник.

— Что именно?

Фердинанд подошел поближе. Булочник показал на драгоценности.

— Можно их убрать?

Та самая тяжелая брошь, на которой он настаивал, когда делал заказ.

— Конечно, — сказал Фердинанд, — да они и мешают. Портрет только выиграет, если они исчезнут.

— Вот и мне кажется. — Он помялся. — А во что это обойдется?

Мы с Фердинандом обменялись взглядами.

— Это ничего не будет стоить, — великодушно произнес Фердинанд. — Напротив, кое-что причитается вам назад. Ведь работы становится меньше.

Булочник встрепенулся. На миг показалось, что он согласится с этим. Но потом он решительно заявил:

— Нет, нет, оставьте, ведь вам пришлось это все рисовать…

— И это правда…

Мы ушли. На лестнице, глядя на сгорбленную спину булочника, я растроганно думал, что в этой истории с брошью в нем заговорила совесть. И было как-то не по себе от мысли, что я нагреваю себе руки на «кадиллаке». Но потом я подумал о том, что частью своей искренней скорби по усопшей жене он обязан только тому, что эта чернявенькая, что ждала его дома, оказалась такой стервой, и снова приободрился.

— Мы могли бы потолковать о деле у меня дома, — сказал булочник, когда мы вышли на улицу.

Я кивнул. Меня это вполне устраивало. Булочник хоть и полагал, что в своих четырех стенах он будет сильнее, но я-то рассчитывал на поддержку брюнетки.

Она уже поджидала нас в дверях.

— Приношу вам свои самые сердечные поздравления, — сказал я, не давая булочнику раскрыть рот.

— С чем же? — быстро спросила она, метнув на меня юркий взгляд.

— С вашим «кадиллаком», — ответил я как можно непринужденнее.

— Киса! — бросилась она на шею булочнику.

— Но это все еще вовсе не… — пытался он выпутаться из ее объятий и объясниться. Но она не отпускала его, а, пританцовывая, крутилась с ним по комнате, не давая ему говорить. Передо мной попеременно возникала то ее хитрая, подмигивающая мордочка, то его постная и укоризненная, тщетно протестующая головка мучного червя.

Наконец ему удалось высвободиться.

— Да мы вовсе еще ничего не решили, — выдохнул он.

— Решили! — сказал я со всей сердечностью. — Положитесь на меня — выторгую я у него эти последние пятьсот марок. Вы заплатите за «кадиллак» всего семь тысяч — и ни пфеннига больше! Согласны?

— Конечно! — поспешно воскликнула чернявенькая. — Ведь это и впрямь недорого, киса…

— Да постой ты! — Булочник протестующе поднял руку.

— Ну что с тобой опять! — напустилась она на него. — То говорил, что берешь машину, то опять вдруг не хочешь!

— Да хочет он, — вставил я, — мы уже обо всем договорились.

— Ну вот, киса, к чему ж ты тогда… — Она опять прильнула к нему своей обширной грудью, а он опять забарахтался, пытаясь освободиться. Лицо он сделал сердитое, однако сопротивление его заметно слабело.

— «Форд»… — произнес он.

— Будет, конечно же, принят в счет оплаты…

— Четыре тысячи марок…

— Стоил он когда-то, не так ли? — спросил я самым участливым тоном.

— Пойдет в счет оплаты за четыре тысячи марок, — твердо заявил булочник. Наконец-то он обрел точку опоры для контратаки против ошеломительного натиска. — Машина ведь почти новая…

— Новая, — подхватил я, — после колоссального ремонта…

— Сегодня утром вы сами со мной соглашались…

— Сегодня утром речь шла о другом. Новое и новое — это большая разница, и зависит она от того, покупаете вы или продаете. Чтобы стоить четыре тысячи марок, ваш «форд» должен иметь бамперы из чистого золота.