Чтение онлайн

Роза с готовностью раскрыла свою залитую кофе сумочку.

— Всего пять марок, Артур, я ведь не могла знать, что ты придешь. Дома-то у меня больше.

Артур с видом паши ссыпал мелочь в карман жилета.

— Сидя задницей на софе, много и не заработаешь, — недовольно процедил он сквозь зубы.

— Сейчас пойду. Да только рано еще. Самый ужин.

— Всякая мелочь может сгодиться, — заявил Артур.

— Иду, иду.

— Что ж… — Артур слегка прикоснулся к котелку, — загляну тогда часиков в двенадцать.

И он развинченной походкой двинулся к выходу. Роза как зачарованная смотрела ему вслед. Он вышел, не оглянувшись и оставив открытой дверь.

— Вот верблюд! — выругался Алоис и закрыл за ним дверь.

Роза с гордостью оглядела нас.

— Ну разве он не чудо? И все как с гуся вода. Где он только пропадал столько времени?

— Да разве не видно по цвету лица? — сказала Валли. — В казенном доме. Ясное дело. Тоже мне разбойник с большой дороги!

— Ты не знаешь его…

— А то я их мало знаю, — сказала Валли.

— Тебе этого не понять. — Роза встала. — Он настоящий мужчина, не какой-нибудь хлюпик. Ну, так я пошла. Приветик!

И она, покачивая бедрами, вышла. Помолодевшая, окрыленная. Он вернулся — человек, который позволял ей отдавать свои деньги, который пропивал их и потом колотил ее. Она была счастлива.

Через полчаса ушли и все остальные. Только Лили с каменным лицом не трогалась с места. Я еще немного побренчал на пианино, потом съел бутерброд и тоже ретировался. Оставаться наедине с Лили было невыносимо.

Я побрел по мокрым темным улицам. У кладбища выстроился отряд Армии спасения. Под звуки тромбонов и труб они пели о небесном Иерусалиме. Я остановился. Внезапно я почувствовал, что один, без Пат, я не выдержу. Уставившись на бледные могильные плиты, я говорил себе, что год назад я был гораздо более одинок, что я тогда даже не был знаком с Пат, а теперь она у меня есть, хотя она временно не со мной, — но все было напрасно, я был удручен, подавлен и ничего не мог с этим поделать. Наконец я решил заглянуть домой, чтобы узнать, нет ли от нее письма. Это было совсем уж нелепо, потому что никакого письма еще быть не могло, — и его действительно не было, но я все-таки решил подняться к себе.

Снова уходя, я столкнулся в дверях с Орловым. Под его распахнутым пальто виднелся смокинг; он, видно, шел в отель на свою танцевальную службу. Я спросил его, не слыхал ли он что-нибудь о фрау Хассе.

— Нет, — сказал он. — Она так и не приходила больше. И в полиции ее не было. Да и будет лучше, если она совсем не придет.

Мы пошли вместе по улице. На углу стоял грузовик с мешками угля. Подняв капот, шофер возился в моторе. Потом он снова залез на сиденье. Как раз когда мы поравнялись с машиной, он запустил мотор и дал сильный газ на холостых оборотах. Орлов вздрогнул. Я взглянул на него. Он побелел как полотно.

— Вы больны? — спросил я.

Он покачал головой, улыбаясь побелевшими губами.

— Нет, но я иногда сильно пугаюсь, когда неожиданно слышу такой шум. Когда в России расстреливали моего отца, тоже запустили мотор грузовика, чтобы не было слышно выстрелов. И все же мы их слышали. — Он снова улыбнулся, как будто извиняясь. — С матерью уже так не церемонились. Ее расстреляли на рассвете в подвале. Нам с братом удалось ночью бежать. У нас еще были бриллианты. Но мой брат замерз по дороге.

— А почему расстреляли ваших родителей? — спросил я.

— До войны мой отец командовал казачьим полком, принимавшим участие в подавлении восстания. Он знал, что этим кончится. И считал, как это говорится, в порядке вещей. Но мать так не считала.

— А вы?

Он устало махнул рукой, словно стирая воспоминания.

— С тех пор столько всего произошло…

— Да, — сказал я, — в этом все дело. Произошло больше, чем может вместить в себя человеческая голова.

Мы подошли к отелю, в котором он работал. В это время из подкатившего «бьюика» выпорхнула дама и с радостным криком бросилась к Орлову. Это была довольно полная, элегантная блондинка лет сорока с одутловатым лицом, не обремененным какими-либо мыслями или заботами.

— Прошу прощения, — сказал Орлов, перебросившись со мной едва заметным взглядом, — дела…

Он отвесил блондинке поклон и поцеловал ей руку.

В баре были Валентин, Кестер и Фердинанд Грау. Ленц пришел чуть позднее. Я подсел к ним и заказал себе полбутылки рома. Чувствовал я себя по-прежнему ни к черту.

В углу расположился Фердинанд, широкий и грузный, с изнуренным лицом и совершенно прозрачными голубыми глазами. Он уже немало перепробовал всякой всячины.

— Робби, малыш, — ударил он меня по плечу, — что это сегодня с тобой?

— Ничего, Фердинанд, — ответил я. — И в этом весь ужас.

Какое-то время он разглядывал меня молча, а потом переспросил:

— Ничего? Но ведь это немало! Ничто — это зеркало, в котором виден весь мир. Ничто — это все.

— Браво! — воскликнул Ленц. — Необычайно оригинальная мысль, Фердинанд!

— Сиди спокойно, Готфрид! — Фердинанд повернул к нему свою могучую голову. — Романтики вроде тебя — всего лишь восторженные попрыгунчики на краю жизни. Делать сенсации из своих заблуждений — это все, на что вы способны. Что тебе, кузнечику, известно о Ничто?

— Ровно столько, чтобы хотелось оставаться кузнечиком, — заявил Ленц. — Приличные люди относятся с почтением к Ничто, Фердинанд. Не роются в нем, как кроты.

Грау уставился на него.

— Твое здоровье, — сказал Готфрид.

— Твое здоровье, — ответил Фердинанд. — Твое здоровье, затычка!

Они осушили бокалы.

— Хотел бы и я быть затычкой, — сказал я. — Чтобы все делать правильно и чтобы все удавалось. Хоть какое-то время.

— Вероотступник! — Фердинанд откинулся в кресле так, что оно затрещало. — Хочешь стать дезертиром? Предать братство?

— Нет, — сказал я, — никого я не хочу предавать. Но мне бы хотелось, чтобы не все у нас шло вкривь и вкось.

Фердинанд подался вперед. Его огромное диковатое лицо дрожало.

— Зато ты наш брат, член нашего ордена — ордена неудачников и недотеп. Зато ты тоже рыцарь бесцельных желаний, беспричинной тоски, безблагодатной любви и бессмысленных самотерзаний! — Он улыбнулся. — Ты член тайного братства, которое скорее подохнет, чем станет делать карьеру, которое скорее проиграет, профинтит, профукает свою жизнь, чем исказит или позабудет недосягаемый образ, — тот образ, брат, который члены ордена носят в сердцах, куда он неистребимо впечатался в те часы, дни и ночи, когда не было ничего, кроме голой жизни и голой смерти.