Чтение онлайн

И, словно испытывая волю Коменского, разражается шторм. Искусство и мужество капитана и матросов спасают корабль — и в борьбе со стихией человек способен на многое, — но парусник снова прибивает назад, к Гданьску. Коменскому приходится отправляться в путь вторично. С интересом наблюдает он за работой матросов, беседует с ними, прислушивается к их языку. Постоянные опасности укрепили их волю и характер, развили чувство взаимопомощи, но не сделали жестокими. Коменский давно заметил: жестокость — удел трусливых. Она и есть проявление трусости. Наемники Фердинанда, издевавшиеся над безоружными крестьянами, бежали в панике, когда встречали организованный отпор. Торжество грубой силы — это торжество тьмы.

Закутавшись в плащ, Коменский всматривается в наплывающий берег. Все ближе лес мачт, а за ним, где-то там, вдалеке, огромный многолюдный город. Волнение охватывает Коменского, когда в потоке пассажиров он спускается по трапу и ступает на пристань. В глазах рябит от множества лиц, но, к его удивлению, чьи-то руки подхватывают его багаж, и от группы нарядно одетых людей отделяются двое и идут к нему. Ничего подобного Ян Амос не ожидал, но, оказывается, его имя здесь на устах у всех. Потом он узнает, что его и пастора Дюри, [102] выступающего за объединение протестантских церквей, пригласил парламент и что этого добилась сильная парламентская группа, стоящая в оппозиции к королю Карлу I [103] и его клике. Выдающиеся умы, ученые и писатели, в их числе поэт Джон Мильтон, [104] примкнули к этой группе, которую возглавляет влиятельный политик Джон Пим. [105]

Гартлиб устраивает Коменского в своем доме на Дюк Плейс. Он приглашает портного, чтобы тот сшил Яну Амосу платье, принятое у английских священников. Начинается жизнь, отнюдь не похожая на «ученое затворничество», к которому готовился Коменский. В Лондоне на него своеобразная мода. Наперебой приглашают знаменитого чеха духовные пастыри, государственные деятели, знатные господа. Яна Амоса принимает епископ Линкольнский, недавно освобожденный парламентом из тюрьмы. Он спрашивает, привез ли Коменский семью, и, получив ответ, просит это сделать, обещая хорошее обеспечение.

В одну из последующих встреч, проникшись к Коменскому доверием, епископ с полной откровенностью раскрывает перед Яном Амосом всю остроту внутренней борьбы между королем и парламентом и предрекает кровавую гражданскую войну.

— Наш король Карл I — слабый, двоедушный и тщеславный человек, — говорит он, — который не заботится о подданных, о государстве и даже не может понять, в чем состоят его подлинные интересы. Он не видит и не желает видеть новых людей, составляющих силу и цвет нации. Под стать королю глава английской церкви архиепископ Дод, слепо исполняющий королевскую волю.

— Кто же эти новые люди, за которыми будущее? — спрашивает Коменский.

— Это те, кто обладает энергией и трудолюбием, производит необходимые вещи, развивает сельское хозяйство, посылает корабли с товарами в дальние страны, строит, прокладывает дороги. Это предприниматели, купцы, юристы, ученые, врачи — все, кто заботится о просвещении и развитии наук... Они не хотят внутренних раздоров, они лишь просят у короля восстановления исконных вольностей, дарованных парламенту Великой хартией вольностей. Однако недавние события показали, что король и его приспешники глухи к голосу разума. Они способны на все... Я и сам не знаю, — неожиданно признается он Коменскому, — что меня ждет. То же самое могут сказать многие люди, чье благородство и добропорядочность хорошо известны. Ужасные времена! Никто не чувствует себя в безопасности... — Епископ обрывает себя, откидывается в кресле.

Ян Амос не прерывает молчания. Ему понятно волнение священника, пострадавшего от произвола.

— Я хочу, чтобы ты понял, что у нас происходит, — продолжает епископ после минутного молчания. — Я предвижу страшные события. Борьба между королем и парламентом не кончится миром. После казни главного королевского советника Стаффорда, обвиненного парламентом в государственной измене, парламент провел постановления, которые ограничили власть короля и укрепили демократические основы государства. Были отменены незаконно взимавшиеся налоги и пошлины, реформирован тайный совет короля, уничтожены «звездная палата», [106] «палата прошений», «высокая комиссия» — они были слепым орудием в руках короля, — реформирован также Северный совет и совет Уэльса, сделано и многое другое, полезное для государства и народа...

— Но мне говорили, что как раз этой весной были волнения среди крестьян и ремесленников...

— К сожалению, это так, и парламенту пришлось принимать меры, чтобы восстановить в стране спокойствие. Народ пребывает в темноте и всегда готов идти за смутьянами.

— Народ — бедный ремесленный люд и крестьян — угнетают все сословия, поэтому он всегда готов подняться за лучшую долю. Сословия борются за власть, а о народе не думает никто.

Коменский вздохнул:

— Беднякам остается взывать к небу...

Брови епископа слегка поднялись:

— Народ неразумен, его надо просвещать и учить уважать законы. Именно к этому мы и стремимся. Упаси нас боже от его разрушительной темной силы, которая все сметает со своего пути.

Только сейчас, слушая епископа, Ян Амос ощутил всю остроту борьбы враждующих лагерей. Ясно, что новые люди, какими бы они ни были, рвут старые феодальные путы, мешающие свободному развитию государства, и будущее принадлежит им. Они и поддержали Гартлиба, энтузиаста развития наук и объединения ученых. Эти люди понимают, какую пользу человечеству может принести наука. Но события внутренней междоусобицы развиваются стремительно. До Пансофии ли сейчас его друзьям?

Остаток дня Коменский бродит по Лондону. Его захватывает многолюдный город, кипучая уличная жизнь, обилие торговых лавок, где продаются товары со всего света, множество деловых контор. Ян Амос заходит в книжные лавки, наблюдает, с какой тщательностью выбирают книги люди разных сословий — священники, врачи, юристы, студенты, дворяне, даже знатные господа. Большинство из них те, что относятся к классу энергичных деловых людей, составляющих опору парламента и готовящихся к решительной схватке с королем. Этим людям принадлежат мастерские, где работают многие десятки тружеников.

В Лондоне немало таких мастерских, построенных иначе, чем устаревшие цеховые (здесь их называют мануфактурами), но еще больше за городской чертой. Централизованные мануфактуры — это большие производства с разделением труда, которым тесно в цеховых объединениях с их строгими регламентациями. Ян Амос подумал об этом, так как недавно прочитал балладу, изданную отдельной брошюркой, в которой прославляется мануфактура «достославного и почтенного суконщика Джека из Ньюбери». Читая эту балладу, можно подумать, что нет ничего более приятного на свете, чем целый день без устали чесать шерсть или ткать шерстяную пряжу ради обогащения «достославного и почтенного суконщика Джека из Ньюбери» и ему подобных.

Яну Амосу рассказали, что бурное развитие шерстяной мануфактуры привело к разорению деревень, к полному обнищанию крестьянства. Еще Томас Мор в «Утопии» заметил, что овцы стали такими прожорливыми и неукротимыми, что поедают людей. Огораживатели, сгоняющие крестьян с земли и занимающие пашни под пастбища, как говорил Томас Мор, обращают в пустыню все поселения и каждую пядь возделанной земли. Богатства и нищета взаимосвязаны: чем больше одни богатеют, тем глубже, безысходней становится нищета бедняков. А в то же время те же люди, что богатеют от разорения других, поддерживают Пансофию, способствуют развитию наук.