Чтение онлайн

Настала пора снова — и на этот раз со всей настойчивостью — поднять вопрос о будущем Чехии после победы над Габсбургами; переговоры о мире воюющих сторон в Мюнстере и Оснабрюке идут уже почти три года. Говорят, они близятся к завершению. И теперь каждый месяц, неделя, может быть, даже день могут иметь решающее значение в определении судьбы чешского народа.

Мучительно тянутся дни ожидания. Болезнь Оксеншёрны отступает медленно. А противники протестантов, особенно братьев, не теряют времени: плетут интриги, пытаясь посеять подозрения у шведов в причастности Коменского к кальвинизму. Ползут клеветнические слухи... Наконец Оксеншёрна принимает Коменского. Бледный, изможденный, словно сразу постаревший на десяток лет (Ян Амос не видел его четыре года), Оксеншёрна сидит в кресле, бессильно положив руки на подлокотники. Едва ответив на почтительный поклон Коменского, он вдруг взрывается упреками: почему Ян Амос не послушался его совета и не уклонился от торунского диспута? В ответ на объяснения канцлер хватает лежавшую на столе книгу — изданные в Варшаве протоколы диспута — и показывает среди участников имя Коменского.

— А почему ты дал записать себя в список совещающихся? — Голос Оксеншёрны срывается, на лбу выступает испарина — видно, эта вспышка гнева стоит ему недешево.

Ян Амос говорит, что его внесли в список без его ведома, и снова повторяет, как могла возникнуть эта ошибка.

— Что было, того не вернешь, — замечает канцлер. — Взгляд его становится пристально-холодным. — Сейчас будет лучше, если ты вернешься в Эльблонг.

Оксеншёрна утомлен, встреча близится к концу, и Ян Амос спешит сказать самое главное. Переговоры в Мюнстере и Оснабрюке идут полным ходом. Отныне в руках его светлости будущее Чехии. Неужто, принеся такие неслыханные жертвы, чешский народ не выстрадал столь естественного права, принадлежащего ему искони, как государственная самостоятельность, великодушно обещанная его светлостью, равно как и свобода вероисповедания? Дарование этих прав было бы величайшей исторической справедливостью, христианнейшим актом, снова возвращающим многострадальный народ чешский как равного собрата в семью европейских народов. Имя же государственного мужа, осуществившего это великое деяние, будет сиять в веках, с благоговением произноситься потомками. Оксеншёрна слушает с непроницаемым лицом. На прощание он слегка наклоняет голову, как бы подтверждая свои прежние обещания. Со смешанным чувством надежды и смутной тревоги покидает Коменский покои канцлера. Впереди аудиенция у королевы.

В отличие от Оксеншёрны, королева по-прежнему любезна и расположена к Яну Амосу. Снова с живейшим интересом расспрашивает она о пансофических работах и просит поспешить с их завершением, а затем предлагает переехать в Швецию. Присутствовавший при этом де Геер говорит, что готов выплачивать Коменскому стипендию.

— Хочешь? — спрашивает королева.

— Сейчас это невозможно, — отвечает Ян Амос.

Королева не настаивает. Благосклонно выслушивает она напоминание и просьбу одновременно о решении чешского вопроса, которую с волнением произносит Коменский.

В ее глазах он прочитывает сочувствие, но сумеет ли она в случае необходимости проявить твердость?

Двухчасовая аудиенция закончена. Королева, как и в первый раз, милостиво протягивает руку для поцелуя. Выйдя из дворца, Коменский уже думает о возвращении в Эльблонг. Теперь Яна Амоса тяготит каждый лишний день, проведенный в Стокгольме, но не так-то просто освободиться от захлестнувших его забот и дел. И все же в конце октября он отплывает из Швеции.

Эльблонг встречает Коменского нескончаемым дождем. Зябко, мутно, беспросветно. Увидя родные лица, он чувствует облегчение: как трудна была разлука! И вдруг острая тоска по Моравии охватывает Яна Амоса. Неужто он никогда больше не увидит ее? Неужто после стольких мук Чехия не станет свободной? Мысли о ведущихся переговорах в Мюнстере и Оснабрюке ни на минуту не оставляют его. В Эльблонг доходят разноречивые слухи, а сведения, которым можно доверять, чрезвычайно скупы и неутешительны. И все же ничего другого не остается, как ждать и надеяться. Ян Амос не в силах повлиять на ход переговоров. Все, что он мог, сделал. Ради этого он живет здесь, вдали от братьев, ради этого много лет, не зная ни отдыха, ни срока, трудится, как на галере, понукаемый окриками из Швеции, терпит нужду, обиды. И лишь надежда увидеть родину свободной да горячая, заставляющая учащенно биться сердце мысль, что, завершив «Всеобщий совет», он укажет человечеству путь к миру, ко всеобщему благоденствию, дают ему силы жить.

Тянутся дни, похожие один на другой, нескончаемые, как серый шелестящий дождь. Коменский лихорадочно работает. Он спешит окончательно завершить «Новейший метод преподавания языков». С этим сочинением в первую очередь связано выполнение обязательств перед шведами, освобождение от рабских оков, которое даст ему возможность целиком отдаться «Всеобщему совету».

Однако продолжаются наветы на Коменского некоторых шведских и немецких епископов, обвиняющих его в кальвинизме. К тому же Ян Амос получает из Швеции письма, как он заметил, «содержащие громы и молнии», де Геер теряет к нему доверие и отказывает в материальной поддержке...

Нужда хватает за горло. Пребывание в Эльблонге с каждым днем становится тягостней. Но Ян Амос продолжает упорно трудиться: что бы ни происходило, он обязан как можно скорей рассчитаться со шведами. Снова зима приносит с собой тусклые холодные рассветы в выстуженном за ночь доме, долгие ночи, когда за окном беснуются северные ветры и на столе колеблется пламя светильника. Ухудшается состояние Доротеи. Она не жалуется, но Ян Амос чувствует, каких усилий стоит ей каждый шаг. От холода и сырости — ибо не всегда удается в доме поддерживать тепло — у Яна Амоса обостряются боли в суставах. Доротея втихомолку отмечает каждый прожитый день — он как небольшое выигранное сражение, еще один шаг на пути к теплу, к новой жизни...

Проходит, наконец, и эта мучительная зима. И когда в один прекрасный день дерево под окном Яна Амоса покрывается нежно-зелеными клейкими листочками, а легкий утренний ветер несет с собой запахи оживающей земли, Ян Амос чувствует, что самое трудное позади. Зиму они пережили. Теперь он может и оглянуться назад: многолетние труды почти завершены, в начале лета учебники будут отданы в печать. Теперь он может и решить, куда переезжать, так как жизнь в Эльблонге лишается всякого смысла.

Коменский раздумывает, советуется с Доротеей. Почитатели и друзья давно зовут его в Голландию, обещая обеспеченное существование, возможность спокойной работы. Предложение более чем заманчиво: наконец-то без спешки и заботы о куске хлеба он сможет сосредоточиться на «Всеобщем совете», на пансофических трудах. Но все настойчивее звучат просьбы братьев из Польши вернуться, чтобы в это трудное время быть рядом с ними. Ведь епископы братьев Юрий Эрастус и Лаврентий Юстинус умерли, а третий — близкий друг Коменского Павел Фабриций тяжело болен.

Итак, на одну чашу весов как бы ложится спокойная жизнь, любимый труд, а на другую — долг перед братьями, чувство общей исторической и человеческой судьбы. И, как всегда, долг побеждает все другие доводы, усталость, болезнь. Ян Амос выбирает Лешно.

Лешно, 24 августа 1648 года. Скорбный этот день навсегда останется в памяти Коменского. Умирает Доротея. С заострившимся лицом, с закрытыми глазами лежит она на кровати, с которой так и не встала с тех пор, как они приехали из Эльблонга. Ян Амос держит ее холодную руку, вслушивается в ее дыхание — оно почти неразличимо, — вглядывается в лицо, такое родное и уже изменившееся, на которое близкая смерть уже наложила свою печать. А он помнит это лицо молодым, полным жизни, с сияющими глазами, каким оно было в ту далекую весну, когда с поручениями от общины она приходила к нему в лесную избушку у клопотского леса и, бывало, смеясь рассказывала, как ей удалось скрыться от пьяных солдат. Помнит прогулку в лесу, когда он спросил, не хотела ли бы она связать свою судьбу с его горестной судьбой. Ни секунды не раздумывая, она ответила «да» и добавила, глядя ему в глаза, что сделает все, чтобы и он нашел свое счастье.

— Тогда обопрись на мою руку, — сказал он, — эта рука никогда не оставит тебя, так мы и будем идти, поддерживая друг друга, пока живы...

И вот Дорота уходит... Ян Амос смотрит на ее лицо: какие тяжкие годы она прожила — изгнание, бедность, опасности, одиночество, бесконечные зимние вечера, холодные тревожные ночи... Но ни разу он не слышал от нее ни единой жалобы, ни единого упрека. Она растила детей, вела дом, стараясь сводить концы с концами, и еще помогала другим, находила для нуждающихся и кусок хлеба, и доброе слово. У нее было великое мужество и великое терпение. Она умела ждать и никогда не теряла надежды, что увидит Чехию свободной, а вот не дождалась...

— Ну, жизнь моя, силы мои, перейдите в нее, перейдите, — говорил Ян Амос, держа холодную руку Доротеи, и так было сильно это желание, что ему показалось: рука еще шевельнулась, а веки дрогнули.

Из ее горла вместе с дыханием вырвался хрип, и он услышал, даже не услышал — почувствовал, как ее губы произнесли:

— Ян...

Его имя было последним прощанием Доротеи с этой жизнью, ее последним приветом...

Когда тело покойной было предано земле и Ян Амос в сопровождении трех дочерей и маленького сына Даниила вернулся в опустевший дом и сел за стол в свое кресло, дети не узнали отца — так изменился он за те страшные сутки, которые прошли со смерти матери. Волосы его поседели, взгляд потух, как бы ушел в себя, лицо и вся фигура словно окаменели. Несколько часов просидел он неподвижно, подперев голову руками, и ни дочери, ни даже Даниил не решились потревожить отца в этом его молчаливом отчаянии...

Но прошел этот день. Прошел и следующий за ним. Спешит время, увлекает людей за собой. Время приносит перемены, оно требует действия и решений, и тот, кто не отзывается на его голос, рискует остаться в одиночестве. Коменский погружен в дела общины. Он спокоен, неторопливо беседует с молодыми людьми, которые готовятся в различные университеты, с женщинами и мужчинами, приходящими к нему за советом. Никто не знает, какого внутреннего напряжения стоит ему это спокойствие. Только глаза, ставшие сухими, выдают его горе.