Чтение онлайн

Все мы, наверно, понимаем, что чем меньше разводов, тем лучше.

Многих людей, даже если у них кончилась любовь, скрепляет симпатия, привычка, забота о детях, любовь к ним. Было бы самым настоящим морализмом клеймить их и уличать в безнравственности. А семьи, которые и начинались не по любви, а просто по симпатии, по влечению, или по какой-то необходимости? Таких семей очень много, люди и не думают в них о разводе, и вряд ли моралисты будут правы, если станут упрекать их или навешивать на них ярлыки.

Наверно, и в тех семьях, где между супругами родилась неприязнь, незачем рубить с плеча. Бывает, что гуманнее причинить горе себе, оставшись дома, чем, уйдя причинить его своим детям и человеку, которого ты раньше любил. Ибо гордиевы узлы здесь живые, и рассекать их – это сечь по живым людям. Ибо раны, которые приносит разлом семьи, могут быть хуже физических ран; они рвуще болят, долго саднят душу, и они особенно болезненны для детей.

О детях нельзя забывать здесь ни на секунду. Конечно, вряд ли верен тут старый – и очень ходовой обычай – отрекаться от себя и делать все только во имя детей. Обычай этот появился еще во времена доличностного состояния человека, когда на шкале человеческих ценностей ничего не значили индивидуальные страдания и индивидуальные чувства. И в нем, рядом с голосами отчаяния и самоунижения, звучат – в далеком преломлении – и отголоски человеческого неравенства, рабской жертвенности, слепого самоистязания.

Не предпочитать свои интересы интересам других людей или интересы других своим, а стараться – даже в беде, в горе – как можно больше сочетать их, – только так можно добиться тут наименьшего зла, наименьшей боли. И интересы детей должны быть здесь одним из самых важных мерил – таким же важным, как и интересы жены и мужа.

Все знают, как тяжело детям жить без отца или без матери, все знают, как тяжело матери растить детей без отца. Эгоизм, легкомыслие, забвение чужих интересов – все это здесь античеловечно, и прежде чем отрезать, надо тысячу раз примерить.

И примеряя, приходится решать и такую очень больную проблему: что лучше для детей, что даст им меньше боли – жизнь в атмосфере ссор, при едва терпящих друг друга родителях, или жизнь без этих ссор, но и без одного из родителей? Ответ здесь очень труден, в разных случаях он бывает разным, и никаких канонов тут не существует. Ясно только одно: тяжелейшая проблема развода в каждом случае решается по-своему; в каждом случае надо бросать на весы все интересы всех людей, которые здесь замешаны, и из их сочетания устанавливать, какой путь менее болезнен.

Принцип наименьшего зла, наименьшей боли – это, наверно, самый гуманный, самый человечный компас в лабиринтах любовного треугольника. И это, пожалуй, самый главный принцип поведения, самая главная путеводная нить в этих болезненных лабиринтах.

Фетишизация принципов, фанатизм абстракций никогда и ни в чем не доводят до добра. Главное здесь – как можно более гуманный путь, и никакого доктринерства, ибо любой принцип обесчеловечивается, превращается в прокрустову меру, когда его делают шаблоном и эталоном.

Абстрактный морализм мерит человека обезличенными мерами, и если тот не подходит к ним, тут же подвергает его осуждению. Абстрактные абсолюты только на это и способны: вместо того чтобы показать человеку выход, они говорят, что человек в тупике, и, куда бы он ни пошел, он не выйдет из тупика.

Позиция эта очень характерна, и в ней просвечивает особый подход к людям, особая моральная методология – и даже особый тип мышления. Люди, придерживающиеся этой методологии, исходят не из живого человека, а из всеобщих канонов, безликих – на все случаи жизни – догм. Такой тип мышления сродни религиозному и даже первобытно-фетишистскому мышлению, лишенному интеллектуальной культуры и состоящему из абстрактных догматов и метафизических норм. Такое фетишистское мышление (а оно очень развито в XX в.) омертвляет принципы, делает их каменными идолами, догматами, и в жертву этим кумирам приносит живых людей. Это узко «видовой» и бесчеловечный подход к человеку – не как к личности, индивидуальности, а как к частичному среднестатистическому существу, безликой единице.

В двадцатые годы у нас шли острые споры о свободе любви. Тогда появилась теория стакана воды, по которой полюбить человека так же легко, как выпить глоток воды, теория трамвая, по которой сменить любимого так же просто, как сделать пересадку на другой маршрут. Теории эти говорили, конечно, не о любви, а о простом влечении, потому что и полюбить и разлюбить человека очень непросто. И сторонники этих теорий стояли вовсе не за свободу любви, а за свободу простых – без любви – связей.

Иногда думают, что свобода поступка – это следование порыву чувств, вспышке желаний. Может быть, в этом и есть свобода, но чаще всего низшая. Свобода порыва – это свобода ядра, которое выталкивается из ствола взрывом пороха. Это еще не разумная, не человеческая свобода, и Руссо, наверно, был прав, говоря в «Общественном договоре», что «импульс одного только влечения равносилен рабству».

Свобода – равнодействующая многих сил, и идеальная свобода поступка – это когда им управляет равновесие и чувственных и разумных влечений, когда в нем есть сплав «хочу» и «могу», «знаю» и «предвижу».

Человеческая свобода многостороння: это свобода в следовании своей природе и своим идеалам, свобода в насыщении естественных нужд разума, чувств, тела, воли. Сложный сплав всех этих краеугольных сил управляет поведением человека, и выделять здесь что-нибудь одно, делать его гегемоном – значит подавлять в чем-то другое. Только слияние всех этих сил дает идеальную свободу поступка, только в их равновесии и состоит настоящая индивидуальная свобода поведения.

Конечно, гармония всех этих слагаемых свободы часто недостижима; часто они борются друг с другом, и во имя одной своей песни человек подавляет другую – если их мелодии резко диссонируют. Так бывает в любовном треугольнике, когда стремление дать счастье одному человеку наталкивается на боязнь причинить горе другому. В борьбу вступает тут сложнейшее сплетение самых разных чувств, желаний, импульсов разума – и от того, что перетянет в этом неустойчивом хаосе, зависит исход дела.

Свобода чувств – такой же односторонний лозунг, если он взят сам по себе, – как и лозунг свободы долга или свободы норм. Любой из этих лозунгов охватывает только «часть» человека, он «частичен». А настоящая свобода человека цельна – это и свобода его мысли, и свобода его чувства, свобода долга и желания, идеала и потребности. Конечно, в нынешних условиях она во многом недоступна, конечно, абсолютной, полной свободы не бывает, но чем полнее свобода, которой живет человек, тем лучше для него.

В Китае был раньше обычай, по которому девочек заковывали в узенькие туфли и годами не позволяли снимать их, – чтобы нога не росла, оставалась маленькой. Есть люди, которые хотели бы заковать в китайские туфли чувства человека. Они до сих пор подозрительно относятся к ним, и свобода чувств для них – это свобода распущенности. Но если даже в чувствах людей эгоизм гнездится крепче, чем в разуме, то только свободное, только естественное развитие чувств может изгнать этот эгоизм; если надевать на них китайские туфельки, они будут расти скованно и уродливо.

Впрочем, говорить о свободе любви будет верней, чем о свободе чувств. Свобода любви это не свобода чувственного влечения, которую проповедовала теория стакана воды и которая могла превратиться в распущенность, в свободу эгоизма. В любви участвует все в человеке, от телесных чувств до сознания, и свобода любви – это не один звук, а целый аккорд, сплав многих человеческих побуждений. И это одна из главных личных свобод человека.

Клеман Маро, французский поэт XVI века, писал когда-то: «Добро есть зло, когда оно мгновенно». И это, конечно, не игра слов – в этом блестящем парадоксе много гуманистического смысла. Конечно же, краткость добра – это зло, и чем мимолетнее добро, тем больше здесь зла, – хотя добро, которое было, и остается добром.