Чтение онлайн

Любовь занимает по своей долготе не такое уж большое место в жизни человека. Возраст любви очень короток, он намного короче, чем возраст жизни. И бросаться любовью, отвергать ее или не давать ей расцвести – значит лишать человека счастья, обкрадывать его, – потому что добро есть зло, когда оно мгновенно.

Развод – тяжелое бедствие для людей, и, наверно, чем лучше люди, которые разводятся, тем тяжелее они переживают его, – хотя бы потому, что для них горе уже в том, что приходится причинять горе другим.

Две тяги, два влечения рвут здесь человека в разные стороны: любовь к другому человеку отрывает его от старой семьи, любовь к детям притягивает к ней. Это – «противоречие типа Сциллы и Харибды», тут нет одного легкого, а другого трудного выхода, тут всегда встаешь на дорогу страданий.

Какой удар легче, какой выход гуманнее? И нельзя ли избежать этой неизбежной боли, нельзя ли свести ее до минимума?

Некоторые писатели и ученые выдвигают проекты, которые могли бы избавить людей от этих терзаний. Один из них принадлежит академику С. Струмилину, известному экономисту. Говоря о том, как портят жизнь людей тяжелые конфликты «между любовью к женщине и заботой о судьбе ни в чем не повинных детей» [107] , он считает, что избавиться от них можно.

Уже сейчас, пишет он, идет сужение семьи до «брачной или внебрачной, но нерасторжимой до тех пор, пока ее связывают узы любви, – семейной пары». В будущем, считает он, появится новый вид семьи – парная семья, которая состоит только из мужа и жены.

«Каждый советский гражданин, – говорит С. Струмилин, – уже выходя из родильного дома, получит направление в детские ясли, из них – в детский сад с круглосуточным содержанием или в детский дом; затем – в школу-интернат; а из него уже отправится с путевкой в самостоятельную жизнь». Дети будут жить отдельно от родителей, и они станут только навещать друг друга.

Отвлечемся от того, что грудного ребенка называют здесь «каждым советским гражданином», который будет «получать направление». Отвлечемся и от того, что тут есть жесткая регламентация, всеобщие обязанности, – хотя, наверно, кроме людей, которые пойдут на расставание с детьми, еще больше будет таких, которые не согласятся на это.

Семья, таким образом, остается только союзом двух людей. Ребенок живет вне семьи, и развод теперь – не бедствие, он не влечет разлуку с любимым человеком. Это очень заманчивое – и принципиально новое – решение, оно может привести к крупнейшему перевороту во всем здании семейных связей. Так появляется, будто бы, выход из тупика, так уходит самое большое препятствие с пути свободного развода.

Но выход этот, к сожалению, резко противоречив, он имеет тяжелые минусы. Избавляя одного из родителей от потери ребенка, такой выход заранее избавляет от ребенка обоих родителей. Не слишком ли высока эта цена?

И дети и родители могут лишиться первородных ценностей человеческой жизни, из жизни людей может уйти родительская и детская любовь. Ведь если исчезнет общение между детьми и родителями, если исчезнет постоянное их участие в жизни друг друга, то хватит ли одного голоса крови, чтобы поддержать эту любовь? И если это так, то неполнота и неполноценность индивидуальной жизни будет явной: родительская и детская любовь – родовые чувства человека, и если они исчезнут, с ними исчезнет огромная часть самой человеческой природы.

И вряд ли отрыв ребенка от семьи – это панацея, избавление от боли. Облегчая развод родителей, он ставит на его место развод детей и родителей – одно бедствие просто заменяется другим, куда более страшным.

Проекты, похожие на этот, выдвигались и раньше. Т. Дезами, французский утопист прошлого века, писал: «Домашний очаг ставит для развода непреодолимые затруднения, которые делают его невозможным». И поэтому, считал он, «либо упразднение родительского очага, либо нерасторжимая моногамия» [108] .

Вряд ли можно предугадать, как решат люди будущего тяжелую и пока безвыходную проблему – детей и развода. Может быть, у проектов, подобных проектам Дезами и Струмилина, найдется много сторонников. Может быть, между ними и их противниками будет идти борьба, и трудно заранее сказать, кто победит в ней.

Но если и появится что-то вроде парной семьи, люди будущего вряд ли захотят пожертвовать одной любовью ради другой, вряд ли захотят отказаться от родительских чувств.

Возможно, что дело будет обстоять проще, без этих огромных общечеловеческих жертв. Возможно, что во многих случаях развод не станет делать родителей врагами. Они поймут, видимо, что если они разлюбили друг друга, то к разводу надо относиться как к печальному, но естественному событию.

Можно предположить, что с развитием духовной культуры канет в прошлое тип мачехи и отчима – недобрых, несправедливых или равнодушных к ребенку.

С улучшением жизни исчезнут и материальные тяготы, которые рождаются сейчас разводом и которые тоже служат одним из главных препятствий на его пути.

Возможно, что с ходом времени сбудется многое из того, о чем говорил С. Струмилин, – ребенок будет все больше времени проводить в детских коллективах и меньше – в семье. Материальные заботы, которые лежат сейчас на плечах родителей, перейдут к обществу. Родителям тогда не надо будет тратить массу сил и времени, чтобы добывать и готовить детям пропитание, обшивать и обувать их, не надо будет заниматься той тяжелой и нудной прозой, которая делает сейчас таким неприятным многое в уходе за детьми.

Если от семьи отпадет этот огромный – и неприятный – пласт жизни, отношения детей и родителей могут сильно перемениться. В них уменьшится вся материальная сторона, отношения эти сделаются в основном духовными, перейдут на рельсы творчества, игр, труда, отдыха.

В такой атмосфере развод может стать не таким большим бедствием, как сейчас. Конечно, страдания никогда не исчезнут из жизни человека, и развод всегда будет рождать их. Наивно думать, что жизнь станет лазурно-голубой или сиропно-розовой, что люди смогут когда-нибудь избавиться от горя. Они будут только стараться смягчить это горе, пригасить его силу, сделать менее болезненным. Но само это горе всегда останется, и кто знает, намного ли меньше станет оно.

Что касается наших дней, главное, видимо, – стараться смягчать противоречия нынешней семьи, умерять изъяны нынешней семейной жизни, искать лекарства от тех болезней, которыми страдает любовь и семья.

У любви, говоря условно, есть как бы два измерения: «количественное» – ее сила, и «качественное» – ее глубина, состав ее чувств. В «качественном» своем измерении любовь сейчас, пожалуй, идет вперед, глубже пропитывается высшими человеческими идеалами.

Если говорить о «количественном» ее измерении, ее силе, накале, тут, пожалуй, утрат больше, чем приобретений: перегрузки урбанизации, упрощение и усложнение человеческой личности снижают этот накал. Отнимая энергию у психики человека, они, видимо, отнимают столько же энергии у его любви – и этим ослабляют ее, делают ее век короче.

Но навсегда ли это или только на время? Сменится ли отлив новым приливом?

Уже давно у нас угасает патриархат, мужевластие (буквально – «главенство отцов»). На смену ему идет новое состояние мира: у него еще нет имени, но его можно, видимо, назвать биархат – главенство обоих полов (от латинского «бини» – два, оба и греческого «архе» – главенство, начало, власть) [109] .