Чтение онлайн

– А чего такого? – удивилась Лайна. – Я люблю это место. Кажется, оно называется кенотаф, как на полях сражений? Мне всегда было интересно, в честь кого его поставили. Последние крупные битвы здесь были очень давно, когда осаждали Кану в 2862 году.

На лице Хэна застыло неопределенное выражение.

– Для девушки из ордена вы неплохо знаете историю, – он подошёл ближе и провел пальцем по месту, где была когда-то надпись. – Это и впрямь кенотаф. Только не для генерала, погибшего неизвестно где посреди сражения. Он для двух людей, тела которых не смогли найти под обвалившимися стенами. И там написано, – Хэн наморщил лоб, – «возлюбленным детям моим». А наверху вензель Его Величества Райнсворта Камта.

– Подождите… – Лайна замерла.

– Ага, – кивнул он, растянув половину лица в усмешке. – Это мой кенотаф.

Лайна закусила губу. Выводя его на искренность в шаловливом порыве, она почти была готова заявить, что не хочет переворотов и восстановления старой династии. За прошедшую неделю в голове не возникло никакого хитрого способа донести это. Но глядя на него, стоящего возле собственного надгробия, Лайна вспоминала давние слова Мадлен: «Мальчик потерял свою старую жизнь и мечтает ее вернуть, это неудивительно. Он так и не смог приспособиться к новой». Эрцгерцог с его кривой усмешкой и грустными глазами, и впрямь далекий от этого времени, вообще не походил на человека, способного кого-то свергнуть. А если она сейчас лишит его той самой «серьезной цели», что ему останется, кроме этого кенотафа?

– Не надо говорить, что вы сожалеете, – Хейан Камт снова смотрел ей в глаза. – Это слишком скучно, Лайна.

Она чуть улыбнулась.

– Тогда скажу, что я рада. Рада, что вы выжили и я могу с вами познакомиться.

– И я тоже рад знакомству, – отозвался он серьезно. – Хорошо, что вы решили начать сразу с противоречий. Будь здесь ваш дядюшка, он засунул бы эту тему на пыльный чердак и с улыбкой держал бы дверь, пока за ней бушует пожар. Я предпочитаю развести огонь на открытом воздухе.

Лайна неторопливо двинулась направо от развилки и от чудовищно мирного кенотафа.

– Тогда буду откровенна. Я терпеть не могу ваших соратников, меня раздражают их методы, а больше всего – попытки доказать, что наши методы хуже. У меня было несколько неприятных происшествий из-за карадильского ордена, и мне обидно. Но когда я думаю, как это все видят на другой стороне гор, то, клянусь, я не могу их ни в чем винить. А потому предпочитаю держаться подальше от самой вражды. Но, повторяю, – она внимательно посмотрела на Хэна, – я терпеть не могу карадильцев.

– Тогда я скажу, что терпеть не могу лилейников, – в выражении лица Хейана смешались упрямство и какое-то удовлетворение. – А особенно их лицемерие, внешнюю безобидность и хорошие дела напоказ. Ваш орден пытается быть смиренными овечками, а карадильцы, значит, жестокие и во всем виноваты. Клянусь, время, когда наши ордена сотрудничали, было во сто крат хуже честной вражды. Потому что почти горному ордену доставались и самые тяжелые дела, и самые тяжелые обвинения. Если б лилейники были настолько же честны, как вы, проблем не возникло бы.

– Что ж, теперь мы знаем, что терпеть друг друга не можем.

– А значит, можем спокойно оценивать друг друга как людей, а не как членов орденов.

– Ну, знаете ли, я бы все же подискутировала с некоторыми вашими утверждениями… – неопределенно протянула Лайна.

– Всегда готов.

– …но предлагаю в течение ближайших трех дней не затрагивать эту тему. Иначе она закипит и забулькает. Я такого не люблю.

На его лице снова мелькнуло удивление.

– Я думаю, – продолжила она, – что нам стоит серьезно поговорить об этом, но сначала узнать друг друга. Я посмотрю на вас и подумаю, какие аргументы вам подойдут. Вдобавок пообижаюсь хорошенько на ваших товарищей, которые меня обидели, пообзываю их плохими словами и смогу рассуждать нормально, – в этот момент, не выдержав недоуменного выражения собеседника, Лайна рассмеялась. – Хэн, я предупреждала вас о своих причудах.

– Но уже после того, как ринулись в атаку вниз по склону, – язвительно напомнил он.

– Это не считается, одному человеку так атаковать можно, а строй не рассыплется, потому что его нет, – махнула рукой Лайна. – И вообще, я три дня провела в карете. Полный ужас, после такого разминаться и разминаться. Это вам, мужчинам, хорошо, никто не станет осуждать за путешествия верхом.

– Вы удивляете меня все больше. Не думал, что кто-то из Лилейника может рассуждать про атаки вниз по склону и завидовать езде верхом. Думаете, весь день на лошади проще, чем в карете?

– Сложнее, но гораздо ярче. Совсем другие ощущения. Я много ездила в Хадри, и мне есть с чем сравнивать. Да, три дня в седле я бы не выдержала, но ведь можно чередовать оба способа, это куда интереснее и приятнее.

– Признаться, вы ведёте себя как ребенок, но при том слишком умный и талантливый.

Лайна на мгновение нахмурилась, а затем решительно одобрила это определение:

– Пожалуй. Вы думаете, в ордене Лилейника меня не научили хорошим манерам? – она усмехнулась. – Научили, конечно. Но с вами я хотела бы быть искренней, понимаете, Хэн? Я наконец-то приехала домой. Последний раз я бродила по этому парку в одиннадцать. Бегала вверх и вниз с холмов, придумывала всем прозвища, чудила, как хотела. И родители ещё были живы. Я больше этого не верну, но оно остается в моем сердце. И, – Лайна помедлила, – я не хочу от этого отрекаться. Не здесь, не в моем любимом парке.

Лицо Хейана вдруг стало до необыкновенности серьезным.

– Понимаю, – медленно произнес он. – Когда я проснулся и осознал, что все осталось в прошлом, мне были дороги любые мелочи оттуда. Кроме того, что связано с отцом, но в нынешнем Гафельде только его, увы, и почитают.

– А кто, на ваш взгляд, больше заслуживает почитания? – прищурилась Лайна.

– Императрица Карнатион была одним из самых достойных людей, которых я знал. Но ее помнят только как мать Матисса.

– Но, признайте, на фоне других правителей Райнсворт Камт выглядит сносно, а после смерти Матисса он предотвратил гражданскую войну.

– После смерти Матисса, – повторил Хэн. И снова остановился, глядя на нее, а носок его сапога отбивал по влажной земле какой-то ритм. В этом тихом стуке и едва слышном дуновении ветра прошло полминуты, за которые черты лица эрцгерцога сделались жесткими. В его глазах загорелось что-то сильное и яростное. – Смерти необычайно выгодной, после которой было уничтожено большинство влиятельных людей Гафельда под предлогом, что виноваты именно они, – Хэн проговаривал слова быстро и четко, все так же отбивая их носком сапога, и голос его нарастал. – Слишком мерзко это выглядит и, увы, слишком подходит моему отцу. Буду честен, не помню, как и почему умер Матисс Киневард, отчего все взорвалось. Но я помню его последние слова. Он сказал: «Будь ты проклят, Камт», – на этом моменте его губы болезненно дрогнули, голос упал почти до шёпота. А в следующее мгновение уже звучал в полную силу: – И поэтому я думаю, что мой отец – убийца. Скорее всего, не сам. Он никогда не делал какие-то неудобные вещи сам, устраивал все так, что ответственность несли другие. Ничего нового, узурпатор расправляется со своим предшественником, но это сделал мой отец, причем в отношении моего лучшего друга. – Хэн снова замолчал. И добавил с холодной злостью: – Такое я никогда не прощу.

– Понятно, – пробормотала Лайна. – Но вдруг он не убийца? Ни прямо, ни косвенно?

– Убийца, – отрезал эрцгерцог. – Хотя бы в отношении тех, кого казнили или сослали с лишением имущества за то, чего они не совершали.

– Но если они и впрямь были причастны к смерти Матисса?

– Не были. Роджер Альнин – ещё один честный и достойный человек, чье имя измарали в глазах потомков, – Хэн с досадой рубанул ладонью по воздуху. – Он был верен Бурому ордену и не очень любил своего императора, но ничего подобного не сделал бы. Я имею в виду первого Роджера, конечно.