Чтение онлайн

Не сказать, чтоб путь наш был лёгок. Нам повстречался медведь-людоед, и худо бы пришлось без Беалаха. Ночью на привале довелось спасаться от волчьей стаи. Распробовавшее человечину зверьё не боялось уж ни огня, ни стали. Немного проку было от нас с Мэдоком, и, пока мы со старым пройдохой отсиживались на дереве, двое оставшихся спутников раскидали волков. Дорого бы обошлась эта схватка и силачу, который был неповоротлив, как все великаны, если бы не старший его товарищ, что двигался легко, как ветер, орудуя своим длинным ножом, и на всякий взмах лезвия раздавался волчий взвизг. Иной раз мы едва не попались отряду вражеских воинов, но лис исхитрился незаметно провести нас, точно отвёл глаза неприятелям.

Лиадан вёл наш маленький отряд по охваченной войной земле с лёгкостью, выдающей в нём недюжинные способности. Он ненадолго исчезал, пока остальные устраивались на привал, и возвращался неизменно невозмутимым, но порой я ощущала исходящий от него запах смерти. Он расчищал нам дорогу, и в былые времена я, верно, не преминула бы узнать, какими судьбами подобный ему воин оказался в жизни мирной, в отцовом услужении. Былыми временами — едва ли не прошлой жизнью — казалась мне пора до Бельтайна. От любопытства я была избавлена, и потому не задавала никому не нужных вопросов, лишь радовалась отцовской предусмотрительности и умению выбирать людей. Казалось, и Лиадану пришлась по нраву моя неразговорчивость. Сам он был неболтлив по натуре, и свойство это лишь усугубила скрытность. Беалах за всё время не произнёс ни слова, а болтун Мэдок принуждённо молчал, так как никто не поддерживал затеянные рыжим хитрецом беседы, а говорить с самим собой ему вскоре наскучило.

Опасения матушки не сбылись — не столь сложно оказалось достичь желанного. Я шла за Фэлтигерном, как гончая по кровавому следу, словно бы зная наперёд, каким станет его очередной шаг. Два войска, две силы, две воли терзали одна другую, огрызались короткими атаками, трепали холки, нападая из засад, и, рыча, расходились, зализывать раны, растравлять ярость.

Спутники мои вынуждены были всё чаще останавливаться на привал и продлевать срок отдыха, потому как силы мои убывали с каждым днём пути. Ощущение на время подаренного сидхеном здоровья помнилось чудесным сном. Изнывая в дороге, я почти верила, что всю жизнь одолеваема была хворями и никогда не знала иного. Не лучший случай проявить гордость, и какую-то часть дороги я преодолела на спине Беалаха, впрочем, молодого великана не слишком стесняла ноша. Тело отторгало пищу, я исхудала хуже прежнего, и разум порой уносился из ослабелого плена. Я слышала, в подобное изменённое состояние вводят себя друиды с особым намерением: вернее выведать сокрытое, узреть ещё не случившееся.

Пуще всего я страшилась не дожить до встречи с Фэлтигерном, хоть и понимала — таким, как я, назначен особый срок для смерти. Мысль эта неким неумолкаемым ритмом билась в глубине сознания, кое наводняли смутные образы: некоторые, хоть и изменённые, были узнаваемы, иные казались никогда не бывшими. Всё чаще я покачивалась на чёрных водах подземного озера — то разжимались мои сцепленные вокруг шеи Беалаха кисти, и великан брал на руки моё обеспамятевшее тело. По временам я ослабевающим усилием выдиралась из черноты, размыкала глаза, уверяясь в правильности направления пути, и возвращалась в прежнее пограничное состояние.

Память

Я бежала среди зарослей вереска, вся в облаке медового запаха и пчёл. Лиловые стебли качались странно высоко, выше головы… Нет, это не вереск дивно высок — это я мала. Озорничаю, прячась от братьев.

— Мейвин! — зовёт Орнат.

И вот она уж передо мной — стоит и смотрит одним из тех странных взглядов, что порой смущали меня в детстве, а после забылись. Смотрит так, словно не знает, как обращаться со мною. Словно правнучка в любой миг готова сбросить личину улыбчивого человеческого ребёнка и обратиться… одни боги знают, чем.

Но, как видно, не в этот раз, — я остановилась перед нею, немного раздосадованная тем, что найдена. Шикаю на маленький народец, что носится за мною следом. Я чуть запыхалась, но улыбка только шире — я люблю прабабку. И Орнат рассеянно улыбается в ответ, не вкладывая в эту улыбку живое чувство. Потирает одной рукою запястье другой, сжатой, там, где прочертили тёмную тонкую кожу не похожие на морщины отметины.

Ластясь, жмусь к прабабке. Перебираю её плетёный пояс — с него свисают пучки трав, гребешок, пустые ножны…

— Я люблю тебя, бабушка! — выкрикиваю с детской откровенностью и смеюсь.

Орнат вздрагивает. Рука её легко касается моей головы и тотчас отдёргивается. Орнат скупа на ласку.

— Любишь? Это хорошо… хорошо. Люби, Мейвин, это тебя спасёт. Только любовь тебя спасёт…

Она отходит и склоняется срезать какой-то невидимый стебель зажатым в кулаке ножом.

— Беги домой, Мейвин, — бросает она, не оборачиваясь. — Идёт гроза.

И впрямь, в мире всё начинает меняться. Чернота наползает от моря, оттесняя свет. Я вовсе не боюсь грозы, как многие дети, напротив: мне нравится следить за противоборством природных сил, ловить доносящиеся крупицы их мощи в солёном порыве, во взмахе дождевой плети. Меня восхищает сокрушительная ярость битвы, я сама точно черпаю из неё жизнь, преисполняюсь ликующим восторгом, готовым вырваться из сжатого горла бессловесным криком…

Но я не говорю ничего этого Орнат, тонким чутьём угадывая, что она не захочет услышать от правнучки подобных признаний. И потому послушно исполняю то, что должна, по её мнению, сделать всякая маленькая девочка — бежать от грозы в защиту дома.

Та я беззаботно бегу, а следом бежит моя запоздалая мысль: — что за траву собралась резать Орнат на пустыре, где не растёт ничего, кроме вереска, для которого срок сбора уже прошёл?

Борьба света проиграна, последние лучи подрезанными нитями падают на землю, что накрывает тень исполинского облака. Где-то в отдалении полосуют сизый воздух молниевые клинки, встречаются и разделяются с возрастающим грохотом, зарницы обагряются небесной кровью. Налетает ветер, обрывая лиловые соцветия, и они уносятся хвостатым облаком.

Вереск уже не смыкается над моею головой, он стремительно теряет в величине, словно враз срезанный взмахом серпа… или это я прибавила в росте? Стебли истончаются, становятся гладкими и частыми, собранными в густые снопы…

…Я двигалась медленными скользящими шагами по кочковатой от зарослей осоки, напитанной водой земле. Влажные травы касались моих колен и бёдер. Неба нет, всё затянуто хмарью без просвета. Пальцы тумана проводят по лицу, оставляя холодную испарину на коже, на волосах будто виснет мокрая паутина.

Я ощущала в себе позабытую за болезнями звериную силу, способность быть ловкой, быстрой, выносливой. Сила переливается во мне, сжимается сосредоточием внутри и растекается волнами. Азарт охоты грозит затуманить рассудок, сделать неосторожной, торопливой, но я запрещаю себе поспешность, привычно освобождаю разум от ненужных чувств.

Я слита с миром. Я — девушка, что идёт по окутанному туманом болоту. Я — осока под её ногами. Я — лук в её руках. Я — стрела на тетиве. Я — лань, пронзённая стрелой.

Охотница, жертва, оружие и мир вокруг них — всё это я. И потому моё не только ликование охотницы, но и боль жертвы, не менее явственная и прочувствованная. И благодарность за взятую жизнь. Неизмеримо велика цена дара.

Повесив за плечо лук, касаюсь ещё тёплой шкуры, отражаюсь в ещё не застывших глазах. Я целю только наверняка, укусы моих стрел быстры и смертельны. Бесчестно множить страдание, бесчестно длить агонию живого существа.

Рывком вынимаю стрелу. Выплёскивает толика крови. Там, куда она упадёт, травы вырастут сильней и гуще. Всё в мире равновесно и верно. Глажу изящную голову и изгиб стройной шеи. Возвращайся скорее в стада Кернунна…