Чтение онлайн

Я стояла, вся облитая светом, прижав ладонь к сладко немеющим губам, на которых медленно таяла мятная льдинка.

В густом утреннем воздухе пахло росой и мёдом. Вереск расплетал руки-стебли, распрямлял самую лёгкую и нужную дорогу.

К дому.

Путь мой пролегал мимо осиротелого жилья Орнат, словно бы ничуть не изменившегося (да и мыслимо ли за одну ночь зримо измениться добротно сложенному дому?), но глядела я не слепыми человеческими глазами, да и минула для меня не одна только ночь. От обиталища прабабки веяло Той Стороной, оно сделалось непригодно для людского жилья, пусто и враждебно — это почует и не наделённый особым зрением человек. Скоро, совсем скоро тропы к погасшему очагу Орнат зарастут крестовником и тёрном, выстуженные, забывшие живое дыхание камни перестанут напоминать человеческое пристанище, и преграда меж миров истончится. Скоро в землях Лейнстера появится ещё одно недоброй славы место. Скоро… но я этого не увижу.

Но пока дом Орнат сослужил мне добрую услугу. В знакомом с детства тайнике я оставила чудесные дары с Той Стороны. Забавно, как, вырастая вместе с человеком, меняются его игрушки. Как изменилось с годами содержимое тайничка, что всё ещё бережно хранил для памятной ему девочки костяные бусины и вороньи перья, ломкие душистые венки и соломенных куколок. Нынче тайнику выпала великая честь.

Казалось, стоит обернуться, и я увижу самым краем зрения ускользающий призрак зеленоглазой девочки с растрёпанными рыжими косами, услышу отголосок её смеха и эхо быстрых шагов — она совершенно не умела медленно ходить, всё сбивалась на бег… Милый озорной ребёнок, ведь ты позволишь воспользоваться твоей тайной? ведь ты не обидишься, если мои сокровища потеснят твои игрушки?

Я знаю: ей не жаль. Я чувствую её незримое присутствие, добродушное любопытство. Просто эта девочка когда-то не вернулась домой, заигравшись в вересковых пустошах, засмотрелась на танцы дивного народа, заслушалась их преданиями и песнями. Просто она не захотела взрослеть, а к родным, чтоб не хватились озорницы, отправила вместо себя нескладного молчаливого подростка, в чьих глазах цвета осоки затаилось тоскливое взрослое ожидание.

Эта девочка и поныне здесь, по-прежнему беспечная и не повзрослевшая ни на день. Она сдружилась с маленьким народцем, плетёт им венки из колосьев и трав, и гибких стеблей лоз. Утомившись игрой, она порою прибегает в дом на пригорке, где пахнет жилым духом, букетом трав и снедью, где ворчливо встречает любимицу высокая прямая прабабка, зашивает порванный подол и лечит содранные коленки, выслушивает детскую болтовню и рассказывает сама — долгие дивные истории, не разобрать, быль ли, небыль…

Я дала волю слезам, уткнувшись в скомканную полсть на лежанке Орнат. Мне казалось, две ладони: сухая старческая, пахнущая боярышником, и мягкая детская, в царапинах и аирном соке, вовсе неосязаемая — гладят мои расплётшиеся косы.

Даже и исчезнув для этого мира, Орнат продолжала то, что делала для меня всегда: укрепляла и наставляла, поучала и оберегала. Выплакавшись и просушив слёзы, я вышла за порог, оставив за ним горечь по минувшему и тоску о грядущем, наказав хранить волшебные дары девочке с вересковых пустошей.

Казалось, меня провожают чьи-то взгляды. Коротко обернувшись, я различила за порогом два зыбких силуэта. В следующий миг они обнялись и исчезли во тьме заброшенного жилья. Может, так причудливо сплелись тени растущих у стены старой, не цветшей на моей памяти яблони и молоденькой рябинки.

Мне необходима была эта отсрочка, чтоб вернуться к отцу и матушке будто бы прежней, ведь для них дочь никуда не исчезала.

Дорога вилась с пригорка, я ступала по ней, как по змеиному следу, и шаги мои были легки. Как сладок воздух, как ласков свет, как любим отчий дом!

Первой, кто мне встретился, была матушка. Рассвет ещё не отгорел, а она уж на ногах — для знающего её тревожная примета. Прежде матушка любила понежиться в тёплой утренней дрёме у отца под боком. Прежде… как давно подошла черта этому «прежде»? С уходом братьев, с моим и отцовым недугом.

Как любима была она мною в тот миг! Точно девочка, сбежала я ей навстречу и укрылась, как в крылья, в обережное тепло материнских объятий.

— Что ты… что ты, дочка… — повторяла матушка, смущённая несвойственной диковатой дочери лаской, но я лишь крепче обнимала в ответ.

— Тебе, верно, сделалось лучше… вижу, ты по-прежнему гуляешь до рассвета, — продолжила она с улыбкой радости.

Чтоб не огорчать её, я согласилась, думая про себя: «Ах, знала бы ты, матушка, как далеки и долги выдались мне прогулки!»

— Вот и славно, вот и верно, — подхватила она, — так и переможешь свою хворобу. А возвратятся твой муж и братья, встретишь их весёлой и сильной, как прежде… а как бывало, ты дни и ночи напролёт пропадала в лесах и болотах! Всё бродила без устали — ох и сердилась я на тебя!.. глупая я была! — Матушка коротко всплакнула на этих словах, но продолжала с напускной весёлостью: — Ну да ничего, вскорости окрепнешь… там и вернутся… ничего, ничего…

Я словно изморозью покрылась, пряча лица на материном плече. За большими заботами, заслонившими меньшие, забылась, свыклась с новым своим обличьем. Но матушка ведь не слепая, неужто не разглядела в дочери перемену?

— Я, кажется, совсем подурнела за всеми страхами да хворями…

Матушка обняла мое лицо тёплыми ладонями:

— Что ты, доченька! Всё та же красавица, во всём Лейнстере второй такой не сыщешь.

Немыслимо, но она говорила искренне. Я вспомнила Самайна. "Вот как я вижу тебя…"

— Пошли домой, Мейвин, — сказала матушка, и, обнявшись, мы стали медленно подниматься к воротам.

Прощание

В сидхене я забыла о своём недуге, но он не забыл обо мне, терпеливо ожидая возвращения. Мутная пелена боли висела перед глазами. Размыкая сцепленные зубы, я улыбалась родителям. Расставляя кувшины и мисы, держалась за край стола, перемогаясь, отгоняя от себя, как надоедливое насекомое, обморочную муть.

— Нынче перед рассветом видела я сон, — говорила матушка, без проку передвигая ложки. — Будто бы вернулись домой твои братья, и у старших кольчуги червонным золотом вызолочены, и венки из боярышника. Один Леннан идёт с непокрытой головой и в старой своей одежде, а лук переломлен надвое.

Я закусила губы. Тёмный, злой сон. Но матушке про то знать не следует.

— Знать, возвратятся героями, с богатой боевой добычей, — истолковал отец. — А Леннан не воин, не по своему желанию ушёл воевать.

Я разломила хлеб, но лишь для виду: тело отвергало человеческую пищу. Сказала, не поднимая взгляда от хлебных крошек под ладонями:

— Отпусти меня из дому, отец. Прикажи верным людям собираться в путь, чтоб сопровождали меня, покуда не сыщу Фэлтигерна.

— Безрассудство говоришь, дочь, — нахмурил отец густые седеющие брови. — Всюду война: благодари богов, что до наших окраин не докатилась кровавая смута.

— Ты нездорова, дочка, куда тебе в дорогу? — вторила матушка, расплескав питьё и не видя того. — Скоро конец войне; не сделаешь лучше, чем дождавшись Фэлтигерна в мире и безопасности. Хорошо ли подумает он о нас, если отпустим тебя хворую в самую схватку?

— Да и кого посылать с тобою, Мейвин? — вразумлял отец, и слова его были так же справедливы. — Сама рассуди — все, кто умел держать в руках оружие, ушли за твоим супругом. Кто остался? Пастухи да пахари — народ мирный!

— И где найдёшь его? Велика земля, а войско носится, что воронья стая, нынче здесь, глядь — уж и сгинули! А ну как занеможешь в дороге? Опомнись, дочка!..