Чтение онлайн

— Буду признателен, если вы все-таки расскажете мне об этом таинственном процессе.

— Таинственности в нем не больше, чем в колке грецких орехов. У нас эта игра называлась «тануот», что можно перевести как «бей, пока не позеленеет». В далекой древности у нас это было разновидностью дуэли — развлечением воинов, заскучавших на зимних квартирах. Как вы знаете, в армейской среде конфликты между молодыми офицерами неизбежны. Поэтому для того, чтобы не пускать на самотек эту проблему, еще во времена Кондора Второго [7] было решено проводить по выходным коллективные дуэльные дни.

Игроки делились на две команды, которые, выстроившись напротив друг друга в шеренги по одиннадцать человек, по очереди бросали в противника чугунные ядра. Игрок, поймавший и удержавший ядро, оставался жив. Проигравший же уходил в мир теней. Наградой победителям была жизнь. Некоторым бонусом еще прилагалось освобождение от взыскания за нарушение воинской дисциплины.

Это древнее развлечение после победы над кентаврами возродилось с новой силой, только в совершенно извращенном виде.

Каждый штрих новой игры был наполнен оскорблением воинской чести и достоинства.

Вместо чугунных ядер противники стали перебрасываться кожаными шарами, набитыми тряпьем.

Появились мастера броска «спортивного» шара рукой, ногой и даже головой.

Древняя традиция превратилась в цирк.

Механизм уничтожения чести, достоинства и здравого смысла во всех странах примерно одинаков. За десять тысяч лет я наблюдаю одно и то же: Атлантида, Греция, Рим, Ацтеки, Инки…

— Да… Грустная картина… А почему вы считаете этот самый атлантический футбол опаснее какого-нибудь бега на длинные дистанции или гонки на колесницах? Хотя, кажется, догадываюсь…

Если даже один моральный урод всегда опасен, то целых два взвода уродов, очевидно, опаснее в разы?

— Не совсем так. «В разы» — означает арифметическую прогрессию, а тут прогрессия геометрическая.

За игрой двух подразделений гороховых шутов наблюдают и морально приобщаются к смысловому абсурду десятки и даже сотни ни в чем не повинных зрителей. Замечу, что на больших площадках типа римского амфитеатра Флавиев счет может идти и на тысячи.

Известно, что при долгом наблюдении за звездным небом и погружении в тишину мысли приобретают философское звучание.

При частом же и привычном наблюдении за откровенным абсурдом мысли исчезают вовсе, а при длительном и активном сопереживании абсурду теряется уже и самая надежда на восстановление нормального мыслительного процесса.

— А зачем наблюдатели вообще приходят на игру? Самих игроков теоретически можно понять: жизнь наскучила, хочется встряски или хотя бы имитации здоровых эмоций. А что же такого находят там зрители?

— Ничего и не находят. Разве что иллюзию братства и иллюзию сопереживания.

— Ааа… Что-то вроде маршировки на параде под звуки барабана, только сидя в чулане на кухонном табурете без парадного мундира, а заодно и без барабана!

— Именно так. А потом, как я уже говорил, запускается механизм добровольной слепо-глухоты.

Все идет по одному и тому же сценарию. Иллюзии постепенно вытесняют реальность.

Простые солдаты всегда побеждают напыщенных спортсменов.

С римлянами в дальнейшем получилось то же самое, что и с побежденными ими же греками.

Если раньше в качестве гладиаторов выступали рабы и военнопленные, то в дальнейшем желание покрасоваться на арене победило и римский здравый смысл. Болезнь спортсменства была подхвачена сначала знатью, а затем и плебсом.

Потребовалась всего пара сотен лет, чтобы ремесло спортсмена-гладиатора стало престижным.

Воин несет свою службу вдали от родного дома, и подвига его никто не видит. Гладиатор же упивается вниманием публики и аплодисментами в свою честь.

В боях на арене цирка участвовали тысячи римских недорослей. Они гордились накачанными мышцами и мастерством индивидуального фехтования…

Прошла еще пара сотен лет, и Империя рухнула под ударами варваров.

Совсем неспортивные готы вошли в ее столицу, не встретив никакого сопротивления ни от увешанных лавровыми венками цирковых бойцов, ни от их азартных поклонников.

История повторялась снова и снова на разных материках и континентах.

— Вы хотите сказать, что все великие цивилизации погибали из-за так называемых «спортсменов»?

— Не только от них, конечно. Спортсмены были лишь творцами иллюзий. Тех иллюзий, что очень похожи на правду. В одном ряду с ними можно поставить разве что театральных актеров и публичных политиков…

— Знаете, Тригг, в своей жизни я ни разу не сталкивался ни с какими спортсменами. Благодаря вашему рассказу теперь я чувствую себя хорошо подготовленным к таким встречам.

Мне кажется, что пары ударов эспадроном плашмя будет вполне достаточно для возврата здравого смысла в пустую башку. Это, кстати, полезно и для избавления от иллюзий.

Помнится, когда наш полк стоял на зимних квартирах в Малороссии, полтавский городничий возомнил себя флигель-адъютантом и послом по особым поручениям Его Императорского Величества. Приехал как-то в офицерское собрание и зачитал там свой меморандум о запрете цыганского пения, вина и азартных игр. Так никто его и пальцем не тронул, потому как все поняли, что он во власти иллюзий и спросу с него нет.

Сдали его в багажное отделение почтового дилижанса и отправили в Самарканд.

Ямщику, помнится, дали двадцать рублей ассигнациями — на водку и непредвиденные расходы, чтобы довез багаж до места в целости и сохранности… Обратно городничий вернулся лишь спустя полгода и совершенно другим человеком. Он не только забыл про все свои иллюзии, но еще и стал образцом высокой морали — любой проигравшийся в карты офицер или даже юнкер всегда теперь мог занять у него сумму, необходимую для дальнейшего продолжения игры… Говорят, что он потом женился на цыганке и ушел с табором в Кострому.

Не зря доктора считают, что сухой воздух Туркестана обладает целебными свойствами.

Дочери адмирала Крейга и их литературные экзерсисы. Дабл-тупик и расшифровка этого явления. Проплывы у Английской набережной и разгадка Лох-Несского феномена.

Примечание составителя:

На этом листе старинной рукописи, к сожалению, отсутствует порядковый номер. Главный электрик ораниенбаумского музея предполагал, что, вероятнее всего, текст должен был находиться в первых главах повествования.