Тропа длиною в жизнь
Шрифт:
Чувствовал он и то, что Неведомые, покровительствуя ему, почему-то не могут защитить его сына. Это должен сделать только он сам.
Конечно, кое-что о том, как бороться со злыми духами, знал и он, Аймик… каждый охотник знал это. Но против других обычные охотничьи заклинания и обереги были бессильны; Аймик убедился в этом на следующую же ночь.
– Хохочет! Отец, он хохочет! – кричал Дангор. Что еще? Огненный Круг? Аймик помнил еще с детства рассказы о том, что Круг наведенный Чистым Огнем, отгоняет даже самых страшных… через него не перейдет даже нежить. Но нужных слов Аймик никогда не знал. Попытался, конечно, навести, шепча самые сильные из известных ему заклятий. Слово Света тоже не забыл. Помогло ли? Вечер был тих и мягок, а ночь – еще мрачнее прежних, и в завываниях ветра явственно различались голоса духов. Тех, других. Аймик чувствовал: они столпились у самого Огненного Круга, плотно сомкнулись, почти неразличимые и все же явственно ощущаемые, – такая давящая злоба исходила от них. И они насмешничали — он это знал… Вправду ли были они бессильны преодолеть его Круг или же просто играли, издевались над своими жертвами? Аймик не мог ответить, но все же наводил Огненный Круг при каждом ночлеге.
Знал Аймик и о свойстве Текучих Вод удерживать нежить. Что ж, они ни одного ручья не миновали без того, чтобы вброд не перейти, ни одной речки, чтобы не переплыть. Если и помогало, то ненадолго. Те являлись снова и снова.
4
Плот скользил, подрагивая на быстрине. Дангор безучастно сидел на корточках, глядя вниз, в щели, где дрожала вода. Он отдыхал. Последние дни перед тем, как они вышли к этой широкой реке, ему и днем не стало покоя. Дад показывался даже днем, даже при свете солнца. Не прямо, нет. Как тень. Неуловимая, почти незаметная. Только если чуть скосить глаза, – на какой-то миг… А ночью – явно. Черный, только белками ворочает. И нашептывает, нашептывает… А то еще возьмет да ухмыльнется, как при жизни бывало. Только злобнее…
Дангор сопротивлялся, как мог. Только, если бы не отец, давно бы сдался, давно бы позволил Этим овладеть собой, соединиться с тем липким, омерзительным, что само рвется к Ним откуда-то изнутри, из глубины его души…
Дангор верил: отец, вернувшийся из мира Могучих Духов, обязательно спасет его, как уже спас однажды. Но только почему его могучие друзья и покровители не приходят на помощь? И почему те, другие, с каждой ночью подбираются все ближе и ближе, становятся все сильнее и сильнее? Неужели они и впрямь всесильны?.. Но ведь отец-то вернулся, хотя Дад говорил: «Он мертв!» А он вернулся и убил Дада…
Дангор отдыхал. Сейчас день, и здесь, на текучей воде, его нет. Даже в виде едва заметной, но такой навязчивой тени. Но придет ночь, и они пристанут к берегу для ночлега, и те обступят Огненный круг, и будут звать…
Плот скользил по реке, которую местные жители звали Дерида – Голубая. Аймик узнал ее неведомо как: на пути туда он пересек Дериду лишь единожды и значительно севернее тех мест, которые они сейчас проплывали. Сейчас, спеша в степи, он вышел к этой широкой, красивой реке гораздо южнее, не сделав даже попытки навестить тех, кто дал ему когда-то приют… Тому, кого преследуют силы Тьмы, лучше держаться подальше от тех мест, где обитают земные пособники этих сил – горная нелюдь. Да и чем могут помочь ему и сыну те, чей Род так жестоко пострадал от этой нелюди?
Нужно спешить. Если помощь будет – то только там, в степях.
Они соорудили плот в предгорьях, и река, раздавшаяся вширь, вынесла их на цветущую, дрожащую в солнечном мареве равнину, и несла, и несла день за днем на восход, лениво покачивая, словно баюкая. Потом – медленно, почти незаметно – вновь появились всхолмия, предгорья… И вот уже, стремительно сузившись, зажатая теснинами, непохожая сама на себя Дерида мчит их с невероятной скоростью, и тут уж не править – удержаться бы только.
– Дангор, держись! – орет Аймик, в тщетной попытке перекричать рев ярящихся вод, клокочущих, вскипающих белой пеной, бьющих в лицо, заливающих с ног до головы… – Дангор, держись!
Ноги полусогнуты, левая рука впилась в намотанный на запястье ремень, другой конец которого намертво прикручен к связке; правая рука стискивает жердь… Брызги хлещут в лицо; он уже мокрый с головы до ног… И все же ухитряется в самый критический момент направить плот куда нужно… Только бы не опрокинуться.
Дангор стоит на коленях, держится за связку. Похоже, он совсем не боится. Ему все равно…
Выбравшись со стремнины на более спокойный участок, они немедленно пристали к каменистому берегу, развели костер и долго сушили свои одежды. Ночь пришла теплая, лунная. И Дангор против обыкновения… оживился. Не жался к отцу, не трясся, не прятал лицо в ладони или в колени. Даже осматриваться стал. Даже… заулыбался. А потом прошептал в самое ухо:
– Знаешь, отец! Я их не вижу! Даже не чувствую! Правда-правда!
…А после, когда горы остались позади, Голубая разлилась еще шире, чем прежде, и, круто свернув на север, стала ветвиться среди многочисленных островов, подступы к которым заросли высоким камышом. Кричали утки. Аймик порой терялся: где он, нужный им берег? Он чувствовал: скоро настанет пора оставить плот и вновь двигаться пешком в глубь степей, на восход…
Дангор старался, как мог. Начал шестом орудовать; неумело, конечно, – некому было учить… Ну да умение придет – было бы желание. Главное – повеселел. Отступила нечисть, перестала тревожить; он и улыбаться начал, и с отцом нет-нет да и заговорит:
– Ну что, отец, далеко ли еще твои степи?
Спросит и улыбнется. Улыбка хорошая, детская.
– Скоро, сынок, скоро! – бормотал Аймик, напряженно вглядываясь в рассветный туман. – Ну-ка, возьми левее…
После резкого поворота реки на восток Аймик понял: пора.
Свой плот, ставший уже таким привычным, знакомым до каждого сучка, каждой червоточины, проделанной жуком-короедом, они оставили в камышах и двинулись пешком на восход.
– Ну, Дангор, – сказал отец, начиная пеший путь, – теперь уже и впрямь скоро. Столько земель позади осталось… Глядишь, к осени доберемся до людей Ворона. Авось старики вспомнят. Авось найдешь ты здесь себе и сородичей, и жену.
Дангор улыбнулся в ответ, но как-то… не так. Вымученно. Через силу. Впрочем, зашагал бодро.
– Эй, полегче, полегче! – усмехался отец. – Твои ноги молодые, мне, старику, за ними не угнаться.
Первые ночи прошли спокойно. Сын и отец засыпали под защитой Огненного Круга, под холодным переливчатым светом необычайно крупных звезд, столь ярких, что и сияние Небесной Охотницы, возвращающейся на свои Черные Луга, не могло их затмить.
Немного беспокоило одно: почему они не встречают людей? Некого расспросить о Великом Вороне.
А потом с сыном стало твориться что-то неладное. Он, молодой, отставал от отца, то и дело отирал пот и как-то странно встряхивал головой, словно отгоняя назойливую муху. «Заболел он, что ли?» – с тревогой думал Аймик. О худшем и вспоминать не хотелось: не накликать бы. Да и не чувствовал он Врага… Решил стать на ночлег пораньше, несмотря на протесты сына.
– Не болен? Ну и хорошо. Видно, просто нужно отдохнуть подольше. Засиделись мы с тобой на плоту, вот и ноги никак не разойдутся.
Но на душе было неспокойно. Долго не мог заснуть, прислушиваясь к дыханию степи. И чем дольше прислушивался, тем тревожнее становилось на сердце. Чужое приближалось. Тех еще не было здесь (быть может), но они приближались. Сердце изнывало от беспричинной тоски; Аймик казался сам себе таким слабым, таким несчастным… И он знал: это – знак Врага. С этим нужно справиться во что бы то ни стало. Отчаявшийся не выстоит.