Тропой памяти
Шрифт:
Девушка обхватила колени.
— И что это значит? Я иргит-ману? — ошарашенно поинтересовалась она.
— Этого я не знаю, — честно ответил картограф. — Знаю только одно: тот, чья звезда раной небес горит на полночи, никогда не является просто так. Это знамение грядущих перемен…
— Перемен? — переспросила Шара.
— Я и мой народ верим, что однажды Мелх-хар снова вернется в этот мир… — тихо произнес Рагдуф, и глаза его потеплели, — И тогда в Землях Севера снова станут жить иртха… жить так, как в те далекие времена, когда мы были единственными разумными существами в этом юном мире. Все вернется и все повторится вновь, леса севера станут защитой и домом для тех, кто был верен нашему Создателю. Не нужны станут высокие стены и дозорные башни, уйдут в прошлое тяжелые доспехи и острая сталь й’тангов — не для защиты и нападения, а лишь для охоты на зверя и птицу станут брать в руки оружие. Под защитой Харт’ана Мелх-хара, в краях, где полгода царит ночь, будет жить Ночной народ и никакие чужаки не посмеют войти под сень сих благословенных лесов…
Столько веры и теплоты было в этих немудреных речах, что Шара, слушавшая вначале со снисходительной улыбкой, вдруг почувствовала, что тронута. Ничего подобного ей прежде не доводилось слышать ни разу, не говоря уж о том, что после упорного промывания мозгов призывами к «священной войне» рассуждения о том, что брать в руки оружие — суть зло — укладывались в голове особенно тяжело. И вместе с тем… очень хотелось, чтобы этот немолодой иртха со странным, сосредоточенно-рассеянным взглядом опухших от бессонницы глаз оказался прав. Стоило однажды выпустить пару-тройку стрел по живым мишеням, чтобы понять, насколько это противно…
— Однажды… — ни к кому не обращаясь, тихо заговорил Рагдуф, — к нам пришли посланцы Харт’ана Гортхара. Они говорили о великом государстве Унсухуштан, о счастливой жизни, что ожидает там каждого. «Вот он, дом всех иртха» — говорили они. «Объединившись, мы, кланы Ночного народа, должны вместе разбить старинных врагов, чтобы защитить нашу общую родину — Страну Восходящего Солнца». Посланцы обещали легкую победу, золото и сталь, землю… все, чего только можно пожелать. Только одно слово уллах-ран’ин-кхур, обещание встать под знамена с ликом Восходящего Солнца… Не правда ли просто? — он криво усмехнулся. — А знаешь, что было дальше? Наши старейшины отказались.
— Но… — Шара почувствовала, что оказалась в довольно опасном положении. Затверженные с детства истины медленно, но неуклонно давали трещину: уж слишком сильную симпатию вызывала у лучницы осуждающие насилие и кровь идеи Нового Фронта. Нужно было как-то возразить…
— Харт’ан Гортхар мудр и благ, он заботится о своих поданных — начала она терпеливо, как разговаривают с маленькими детьми. — Без него иртха до сих пор продолжали бы скитаться по Средиземью, гонимые всеми, точь-в-точь как их предки. Это он дал нам землю, где мы живем, и реки, из которых мы пьем воду. Он защитил наш край неприступными горными хребтами… Он действительно дал нам родину, которой у нас не было со времен… ну… — тут Шаре пришлось замяться, потому что с языка чуть не сорвалось: «со времен Мелх-хара».
— …А еще он бросил вашу армию в битве на Бурых равнинах — не переминув воспользоваться паузой, ехидно вставил Рагдуф. — Попросту исчез с поля боя…
Девушка предпочла пропустить язвительное замечание мимо ушей.
— Да, он суров, как всякий хозяин, но при том справедлив. Он любит нас и никогда не…
— И это говоришь ты? Ты? Сидя в карцере? — перебил картограф восторженные излияния юной души — Любопытно… ты видишь странные вещи, но боишься, что об этом узнает он или его псы… а ты боишься, это заметно.
Лучница хмуро молчала.
— И я даже скажу, почему тебе стоит бояться. Моргульский карцер вообще — самое подходящее место для подобных откровений, даже если у этих стен и растут уши, то терять уже все равно нечего, ха! Знаешь ли ты, что здесь, в Унсухуштане, его стране, было множество тех, кто был против войны с Западом. В основном, это были шаманы кланов, те, кто продолжал верить в возвращение Харт’ана Мелх-хара. Да-да, представь себе! Куда все они вдруг подевались, до сих пор неизвестно, но одно с тех пор твердо усвоили все: любое неосторожное слово в Его адрес ведет к гибели. Ни тени недовольства, ни косого взгляда — только обожание и восторг…
— Но… — Шара зябко передернула плечами, — На то он и повелитель! Какой владыка, сделавший для своего народа все возможное и невозможное добро, был бы рад услышать в ответ упреки и оскорбления? Да и потом: что он сделал не так? Война? Но если уж Харт’ан Гортхар решил, что она необходима…
— Но ведь лично ты не хочешь больше убивать? — ехидно поддел Рагдуф. Девушка молча опустила подбородок. Все, что с самого раннего детства казалось простым и ясным, сейчас рушилось в бездну тревожного непонимания. Бесхитростный проповедник умело подловил сокамерницу на внутренних противоречиях.
— Ты противоречишь сама себе, — заметил Рагдуф, — Продолжаешь защищать принятое Им решение, уже на собственном опыте зная, что война — суть зло, и никакие обещанные грядущие блага не смогут оправдать пролитой крови. Харт’ан Мелх-хар никогда не допустил бы этого, и именно поэтому теперешнего владыку, того, что сидит сейчас в черных башнях Луугбурза, так сильно коробит упоминание самого имени Крылатого. Он добился всего: его превозносят до небес и славят на каждом углу как всесильного заступника всего Ночного народа; по его слову, по единому взмаху руки вся страна поднимется как один, и под его черным знаменем пойдут на смерть стальные сотни. Он велик и могуч… но он — не Мелх-хар. До тех пор, пока жив хоть один верный, Харт’ан Гортхар будет оставаться всего лишь правителем Унсухуштана, государем, не более того. Что ему самому, разумеется, поперек глотки…
Удивительно и странно было слушать этого немолодого иртха: несмотря на упорные слухи об исчезновении шаманов и ужасах, творимых Зрачками Всевидящего Ока, Харт’ан Гортхар все равно оставался мудр и справедлив. Шара была совершенно уверена, что государя любят все иртха без исключения. И вот: надо же! Не один-единственный обиженный судьбою картограф, а целый народ.
— Я не хочу к Назгулам… — она яростно покачала растрепанной головой.
— Я, представь себе, тоже! — Рагдуф подсунул ладони под затылок и со вздохом откинулся к стене.
Глава 9
Ранним вечером, когда пунцово-алый диск солнца низко завис над перевалом, а в ущельях залегли длинные сизые тени, к воротам Минас-Моргула подошла группа из пяти иртха в сопровождении горного тролля с тяжкой ношей в заплечном мешке. Только что сдавший дневную смену страж ворот глянул на пришельцев, не поверил, протер глаза и посмотрел еще раз. Отвесив подзатыльник молодому олуху, что на эту ночь занял его место, старший товарищ отправил его открывать ворота.
Пока запыленные после дальней дороги путники неспешно входили во двор, пока приведенный ими тролль задумчиво косился на двух собратьев у барабана подъемного моста, сам страж ворот успел, прыгая через три ступени, выбежать навстречу пришельцам, стоящим в густой тени ворот.
— Ба! — заорал он еще издалека. — Я все-таки дожил! Шаграт!
Высокий орк в длинном плаще с подбоем обернулся на звук голоса, отбрасывая с головы капюшон. Широко расставленные глаза на бронзовом лице его на мгновение прищурились.