Чтение онлайн

В другое племя пойти, к соседям - тому же Канишке, в жены-бесприданницы. Паренек, сразу видно, ласковый, обижать не станет. Но его родне она, все одно, чужой будет. Не миновать злых шепотков за спиной - подобрал, мол, невесть откуда - драную, да бесштанную! И хоть десять лет проживи, детишек роди столько же - от такого позора не отмыться.

Лучше уж здесь, с чайками. Да и с Брыськой расставаться не хотелось - за время путешествия Ишка привязалась к задиристому лохматому мальчишке-оборотню. И, сама себе не признаваясь, надеялась, что Водан все еще жив. И обязательно разыщет его... ее... их обоих! При мысли о высоком суровом мужчине с белыми, как снег, волосами в животе что-то сладко сжималось.

Весчанка сама не заметила, как задремала, убаюканная близким теплом огня и мерным дыханием друга под боком. Утро встретило тревожными голосами за дверью хижины и надрывным женским плачем. Едва протерев сонные глаза, Ишка вышла наружу, да так и застыла.

Еще вчера стоявшие в десятке саженей от берега лачуги теперь оказались по самый порог в воде. И похоже, маленькому чаячьему островку суждено было в скором времени погрузиться в нее целиком. Что же стало причиной такого несчастья? Неужели, добрые эвки нарушили некий древний закон, пустив на свой остров сначала двух чужаков, а потом приютив целый корабль?

Невольно вспомнился недавний случай, когда на берег выбросило мертвое тело. Такая находка и сама по себе - дурной знак. А уж когда неживая, отекшая плоть на глазах лопнула, выпуская наружу извивающиеся розоватые клубки, старики и вовсе потеряли покой. Тут же, на берегу, развели жаркий костер из крепко просоленных веток и сухой щепы, затем палками закатили в него обезображенное мерзкими червями тело. В ушах Ишки до сих пор стоял треск, с которым лопались жирные розовые тельца.

И ведь была еще та тварь, едва не убившая маленького Экиля, а вместе с ним - кинувшегося на помощь Брыську. Приловчившаяся худо-бедно понимать трескотню эвок весчанка понемногу выведала, что подобную скотину в здешних водах не встречали уже больше десяти зим - не иначе, ее послали прогневавшиеся за что-то боги, дабы вразумить непослушных чад...

К полудню остров погрузился почти наполовину. Вода неумолимо наступала, проглатывая крошечные глиняные хижинки, точно зерновые хлебцы. Торговые гости качали головами, прохаживаясь по стремительно исчезающему берегу.
– Уходить вам придется!
– басовито заявил во всеуслышание вчерашний усатый рассказчик-крепыш.
– К вечеру уже ничего не останется. Собирайте, что есть - да грузите в лодки, а малышню и женок - к нам, на корабль. Места всем хватит!

Эвки начали переглядываться, шумно спорить. Суденышки у них были свои - легкие и быстроходные. Но куда надежнее было, и впрямь, отправить детей с брюхатыми женками на борт крепкого корабля. Вот только, куда им всем было отправляться теперь, после гибели родного гнезда? Кто ждал там, далеко, в чужих негостеприимных землях?

Правда, добрые весчане уверяли, что будут рады принять у себя на родине осиротевшее племя и даже сулили выделить им часть земли для нового поселения. Старики упирались, ворчали, с надеждой косясь на наступающую воду. Может быть, боги смилостивятся и не допустят? А вдруг завтра жадное море отступит и отдаст все, что забрало, обратно хозяевам?

Но скоро стало ясно, что ждать больше нельзя. Плакали женщины и дети постарше, затаскивая в лодки тяжелые мешки. Крошечные эвки, едва научившиеся ходить, с любопытством таращились на большой незнакомый корабль, могучих бородатых мужей и пестрые паруса. Им невдомек было, что пришел горестный час прощания с родной землей.

Юным людям-чайкам предстояло взрослеть уже в чужом краю. Что-то ждало их там? Мужчины, придавленные горем, сурово смотрели на крыши родных домов, под которыми выросло не одно поколение детей моря. Крылатая родня с пронзительными криками металась над островом, чуя беду. Их гнезда, как и колыбельки крошечных эвок, стремительно поглощала соленая вода.

Только в отличие от людей, чайки не могли унести своих детей на руках; оставалось горько оплакивать их гибель. Ишка помогала чем могла - перетаскивала тяжелые мешки, утешала плачущих малышей, уговаривала упрямых стариков подняться на борт корабля, мешая весские слова с отрывистой чаячьей речью. И краем глаза замечала белобрысого Канишку, в общей суете норовящего оказаться поближе к ней.

Но сейчас это только раздражало. Весчанка нарочно окликнула Брыську и сунула ему в руки хнычущую чумазую девочку в неподпоясанной рубашонке.
– Снеси матери, вон, там на палубе стоит - видишь, с большим животом? Хотела она сама дочку нести, да я не позволила, мыслимое ли дело, когда дитя скоро на свет запросится! Отнеси, будь ласков!

Брыська молча перенял у нее испуганную малышку, легонько подбросил: - И чего мы тут песок солим? Море и так соленое, а тут ты еще, в три ручья! Девчушка перестала плакать, захихикала, прикрывая измазанное личико ладошками. Молча наблюдавший за этой сценой весчанин развернулся и, сгорбившись, побрел к лодкам. На миг Ишка ощутила укол жалости, но тут же позабыла обо всем. Хлопот предстояло еще много.

Наконец, удалось перетащить большую часть имущества на корабль и погрузить в лодки. Эвки провожали глазами почти полностью скрывшийся берег. Внезапно в толпе послышались взволнованные восклицания.
– Ты глянь-ка, - удивился седоусый весчанин.
– Всех же пересчитывали, да в лодки сажали, или сюда, на корабль! Когда он сбежать успел?

На еле виднеющейся крыше хижины гордо возвышалась высохшая фигурка в белом одеянии. Ветер трепал светлые перья белого одеяния, ворошил седые волосы. Вождь стоял неподвижно, точно изваяние и смотрел на отплывающие суденышки. В руке он сжимал посох с навершием в виде чаячьей головы - наследие истинного предводителя. От горестных криков птичьего народа у Ишки заболело сердце.

Как же так вышло - она была уверена, что старик вместе со всеми поднимался на корабль! Россыпь мелких островков вокруг самого крупного, служившего эвкам домом, давно скрылась в волнах. Еще немного - и фигура в белом одеянии тоже исчезнет под безжалостной водой. Глава крошечного племени был очень-очень стар. Если верить самым седым эвкам - не меньше сотни зим встретил он на этом острове.

И на нем же решил остаться, чтобы вместе встретить конец. Но не суждено было гордому вождю под плеск волн уйти к крылатым предкам. С противным свистом из мутной пены выметнулось нечто черное, мокрое. Обхватив беспомощное тело, оно сжало его в страшном объятии. Вода на миг окрасилась багряным.

Никто на палубе и следующих за кораблем быстрых лодках не слышал прощального крика, но по коже у каждого прошелся колющий мороз. Чайки клубились над местом, где скрылась седая голова старейшины, широко разевали клювы в отчаянном призыве. Недобрым вышло прощание эвок с родной землей.

Закат окрасил воду малиновым и оранжевым, проложил рябящую золотую дорожку к высокой черной скале, одиноко возвышающейся над морем. Скала молча провожала исчезающие за горизонтом пестрые паруса...

Живушка спала и видела сон. Ее родное село, такое, каким она помнила его с самого детства: звонкий смех детей, скрип тележных колес, ржание лошадей. Раскатистые голоса возвращающихся с поля мужчин, запахи нагретой солнцем земли, свежескошенной травы и луговых цветов.

Прохладная тень от старой вишни, росшей у них в огороде столько, сколько Живушка себя помнила; сочная, напитанная летним теплом зелень грядок, аромат матушкиных пирогов, ворчание пожилых тетушек, хлопотавших по хозяйству. Совсем еще маленькая Жилка, не успевшая даже вскочить в свою первую поневу, насыпала зерно толстым курешкам и тихонько хихикала, думая, как похожи суетливые пернатые хлопотуньи на ее ворчливых теток. Скрипнула за спиной дверь избы, ласковый матушкин голос окликнул по имени.