Тройная медь
Шрифт:
— Смысл жизни в ее продолжении. Нельзя терять эту нить.
— А когда ты оставил Алену без матери, какая это была нить? О чем ты думал?
— Мы любили с Ириной друг друга. Сильно любили… И я предлагал забрать Алену.
— Посмотрел бы я, много ли ты тогда сделал, много ли поездил… Я не хочу больше об этом говорить! Пусть решают с Ириной…
У него заболело сердце, он ушел на веранду и сел тем.
Надо было ехать в Москву. Но прежде ему предстояло решить для самого себя, в чем убеждать Противоречивые мысли и чувства, захватившие его совершенно разрушили рабочую сосредоточенность, которой он счастливо жил уже много дней подряд…
«Поеду завтра вечером, — подумал он. — Сядем с Аленой, попьем чай… Уговорю ее сохранить ребенка. Повесть почти написана, деньги какие-то будут… Вырастим и без всяких там Федоров…»
Мать привезла ее от врача в первой половине дня.
Алена осторожно прошла от машины к подъезду, на лифте поднялась на восьмой этаж, переоделась в халатик и сразу легла у себя в комнате. Мать приготовила ей чай. Она напилась и сказала:
— Ты, мамочка, поезжай. Я нормально себя чувствую. Все не так страшно, как я себе представляла.
— Пожалуй, — согласилась мать. — Мне сегодня обязательно надо появиться на работе… К вечеру вернусь. А ты будь умницей, лежи, как велел доктор. В случае чего, вот здесь на бумажке его телефон. Смотри, звони только ему, а то мы подведем человека…
Мать уехала.
Боль утихала. Но другая, бередящая сердце боль о невозвратности того, что было сделано, начинала терзать Алену.
В сумятице приготовлений к операции, о страхе перед уколами, инструментами, в преодолении стыда перед врачом, совсем не старым еще человеком, чьи руки с длинными пальцами, облепленными тонкой резиной, заворожили ее, она не думала о последствиях того, что будет сделано. Сейчас же, оставшись одна, она почувствовала необычайную пустоту и в самой себе и того огромного мира, который ее окружал…
Утром привязалась к ней глупая мысль: мальчик может родиться или девочка? Алена взяла колоду карт и погадала. В раскладе получался мальчик. И он представился идущим между ней и Федором, лет уже четырех, таким милым, что она всплакнула.
И вот того, что могло быть, уже нет и не будет никогда. Никто не увидит человека, который начинался в ней, краткий миг жил в ее сознании и прошел стороной мимо этого прекрасного мира.
Какое-то липкое, гадливое чувство к себе, к своему телу, державшемуся на стержне ноющей боли, охватило ее. Она решила принять душ или ванну.
Алена пошла в ванную комнату, открыла краны, подождала, слушая шум воды, пока ванна наполнится, скинула халатик и легла в теплую воду. В минуты приятная сонливость подступила к ней. Она закрыла глаза.
Очнулась Алена от какой-то неизведанной никогда слабости… Вода, в которой она лежала, стала розовой.
«Кровь!» — сказала себе испуганно. Хотела встать, но руки и ноги едва подчинялись ей. С большим трудом, кусая губы, она перевалила тело через край ванны, осторожно поднялась было во весь рост и тут же ухватилась за умывальник — так, померкнув, поплыли перед глазами в шальной путанице плитки кафеля, розовая вода, полотенца на крючках с цветочками, яркие коробки стирального порошка… зеленый флакон одеколона — ее подарок Федору.
В глубине мозга будто раскручивалась и раскручивалась невесомая карусель и тащила ее за собой, подчиняя себе, лишая воли, и не было сил сопротивляться ей.
Она посмотрелась в темное зеркало и подумала: «Как бледна я, боже мой… И волосы растрепаны…»
Она хотела поправить волосы, концы которых были мокры и холодили плечи и спину, но едва подняла руки, как карусель наддала скорость, развернулась в иную плоскость, и, хватаясь леденеющими пальцами за полотенца, Алена медленно опустилась на пол и легла… Кафель был холодный.
«Вот и простужусь… Как все глупо», — думала она с жалостью к себе, страшась оторвать от пола голову.
Но надо было что-то делать; она решила обязательно добраться до телефона… Отлежавшись, Алена сумела наконец встать и, согнувшись осторожно, держась за дверь, за стены, побрела в большую комнату. Она была уже у телефона, когда головокружение опять повалило ее… Томительный страх перед чем-то неведомым объял Алену. И в то же время она с беспокойством думала, что приедут врачи, снова врачи, застанут ее раздетой, и будет так стыдно… И хотя Алена начинала чувствовать, что ужас в другом, чему ее разум не хочет верить, она не сомневалась, что сейчас, прежде чем вызвать врача, встанет и оденется… Но внезапно все ее мысли — об одежде, о врачах, о Федоре, об отце и матери, о самой себе — принялись стремительно пересекаться с тем, что было перед глазами, дробиться в какой-то хаотичной мозаике… Паника настигла ее и, нарастая, покатилась лавиной, под которой все здравые практические мысли потеряли дыхание… И единственное билось в висках: «Телефон, телефон…» Она приподнялась и сняла трубку и уже вставила палец в диск на цифре «0», но выплыли слова матери: «…Мы подведем человека… звони только ему…»
«Конечно, конечно, только ему, — решила Алена. Он сделал все, как я хотела… Нельзя подводить человека…» Однако бумажке с телефоном врача лежала в ее комнате, и до нее надо было добираться… Она снова опустилась на пол с желанием уснуть, и это было приятно.
Алена подумала, что есть еще время, надо только набраться сил…
…Телефон звонил и звонил над самой ее головой. Она едва услышала его сквозь забытье и опять сумела заставить себя приподняться… Сняла трубку. Отдаленно зазвучал голос, его, любимый, сильный голос…
— Федор! — позвала она, теряя сознание.
Поезд тронулся. Отстранились пустые утренние перроны. Пакгаузы остались позади, Колеса сперва с ленцой, а потом все бойчее и бойчее застучали по частым стыкам станционных путей.
В купе, в котором было место Федора, кроме него оказались старики с внучкой лет пяти. Федор помог им поставить вещи, сиял для них сверху и разложил на нижних полках матрацы и подушки и вышел в слегка пахнущий хлоркой коридор.
Несколько окон были опущены, и в коридоре гуляли сквозняки.
Проводница разносила по купе постельное белье. Федор встал у окна и, приказывая себе забыть последние дни, старался рассмотреть в подробностях быстро исчезающие из поля зрения окна домов, машины, пешеходов…
Но, верно, слабый больничный запах хлорки мешал ему.
До какого бы напряжения он ни вглядывался в плавно текущий внешний мир, сколько бы ни пытался отвлечься им, в его сознании, словно это навсегда осталось сутью его, навязчиво являлся тот момент, когда, набрав номер телефона Алены и услышав ее: «Федор!» — и тишину после этого слабого вскрика, он добежал от общежития к ее дому, поднялся на восьмой этаж и, так как на звонок она не открывала и не отзывалась на его крик, коротко разбежавшись, плечом высадил дверь квартиры.
Алена лежала на полу в большой комнате… телефонная трубка болталась над ее головой… следы крови… кровь на руках…
Несколько секунд тормошил он за плечо ее податливое тело, то крича, то шепча: «Алена! Ну, Алена же!..» Поднял, переложил на диван, вгляделся в лицо белее мела, в посиневшие губы, в полузакрытые глаза и только тогда сообразил — схватил телефонную трубку, набрал «03» и, сбивчиво прокричав, что она умирает, что много крови, едва сумел вспомнить адрес…
Руки ее были в крови, ему подумалось, что она пыталась покончить с собой и разрезала вены. Вытащив из буфета бинт, он перебинтовал ей кисти рук, все приговаривая какие-то ласковые слова… с трудом одел ее в халат…