Чтение онлайн

— Гляди, плясать начнёт, проклятая, — сказал Слободчиков, взглянув наверх.

— Петька, тащи вилку, — приказал Койде Витя Вахрамеев.

Койда, бросив топор, притащил вилку — длинную крепкую палку с узловатой рогулькой на конце.

В это время лесина покачнулась в стволе, словно ожила. Витя не успел вытащить пилу, её сильно зажало. Коля Слободчиков бросился к вилке, схватил её и упёрся ею в лесину. Какое-то мгновение дерево клонилось в сторону, противоположную той, куда бросились Вахрамеев и Койда. Коля изо всех сил напирал вилкой на ствол. С полным спокойствием смотрел на это Тереха, но лишь до тех пор, пока дерево не стало валиться на Слободчикова. Оно словно по какому-то капризу изменило направление падения, или, как говорят лесорубы, стало "плясать". "Эх, ведь задавит парнишку!" Тереха подбежал к Коле, схватился за палку, нажал. Но вдвоём с одной палкой было плохо: друг другу мешали.

— Отойди! — прохрипел Тереха.

Коля отскочил. От напряжения на лбу у Терехи вздулись синие жилы, но он всё же преодолел страшную силу тяжести. Дерево вновь качнулось в нужную сторону и грохнулось наземь, подняв тучи снега.

Красные, задыхающиеся, бежали к Терехе комсомольцы, а он, бросив вилку, махнул рукой и пошёл прочь.

Комсомольцы, возбуждённо крича, стали между собою переругиваться.

Тереха вернулся на свою делянку и проработал до вечера. А вечером в бараке к нему подошёл Коля Слободчиков.

— Терентий Иваныч, — сказал комсомолец. — Вы меня простите за то… помните? — Слободчиков говорил почти сердито; не легко, видно, было ему виниться перед мужиком.

"Ну что ты поделаешь с этой молодёжью! Нашумят, накричат по молодости, а потом одумаются…" В груди у Терехи шевельнулось отцовское чувство.

— Ничего, парень, с кем не бывает, — прогудел он. — Ладно… У меня свой такой… в деревне. А поучить его, боюсь, некому!.

В конце месяца в бараках прошли собрания.

— Выполним пятилетку в четыре года! — призывали лесорубов ораторы.

В бараке, где жили сибиряки, висела стенная газета, в которой писалось о пьянке. "Разоблачим происки классового врага!" — выделялся в ней крупный заголовок. Но среди читателей газеты Корнея Храмцова уже не было. Он перешёл на другой участок. Исчезли ещё несколько лесорубов, лица которых никому не запомнились.

В начале ноября выпал и плотно лёг на землю первый настоящий снег. Прошла короткая, но свирепая пурга. Метельные вихри раздували перед бараками белые костры. В сизо-молочном тумане маячили сопки, лес стал голым. Но люди в лесу работали горячее, чем всегда.

Зима. Снега, снега. Вся тайга в глубоком сыпучем снегу. Задолго до рассвета начинают будоражить не ушедшую ещё ночь скрипы саней у бараков, людские голоса. Это суматошливое движение на лесоучастке прекращается не скоро. Бегают десятники, торопливо раздавая наряды, назначая рубщикам делянки. Покрикивают на лошадей трелёвщики. Лошади заиндевели, из ноздрей пар валит… Подгоняемые возчиками, они одна за другой уходят по укатанной дороге на просеке в глубину леса. Немало времени пройдёт, пока все рубщики и трелёвщики соберутся, разойдутся и разъедутся по своим местам. Мрак понемногу рассеивается, и вот уже занимается над вершинами жёлтых сопок на востоке скупая зорька, бледная и лёгкая вестница дня.

Гаснут далёкие звёзды. Затем нехотя поднимается солнце; оно не стремится забираться высоко, к зениту, а совершает свой путь какой-то урезанной дорогой, поднимаясь над одной сопкой и скрываясь за другой, ближайшей. Световой день короток, и люди стараются его удлинить. Поэтому они и встают в пору, когда ещё, как говорится, "черти в кулачки не бьются", а возвращаются в бараки глубоким вечером. Пилят и рубят при свете костров.

Сибиряки выходили на работу вместе со всеми. Егор Веретенников привычно уже брал в руки разведённую и направленную с вечера пилу. Тереха захватывал топор. С топором же шёл и Влас.

Егору зимняя работа в лесу правилась. Она напоминала ему дни молодости, когда приходилось в Скворцовском заказнике пилить дрова. Выходили они тоже тогда в лес несколько человек, шумной вольной артелью. В лесу разделялись. Начинали пилить в полушубках, кончали — в рубашках. Всё пролетало мимо — и малиновые зори, и голубой, в снегах, полдень. А что за прелесть потом, поздним уж вечером, сидя на свежем пне, закурить с устатку и, не чувствуя ни ломоты в костях, ни тяжести в руках, идти в зимовье, сидеть там и пить чай — крепкий, ароматный, настоенный, кажется, на самих запахах елового леса. Пить чай и разговаривать — немногословно, так, чтобы не подумали, что парень задаётся или хвастается. Разговаривать по-сибирски — сказать и помолчать, опять сказать… Пошутить при случае, но не слишком расшучиваться — зубоскалов народ не любит. И вот уже свеча погасла, и ты накрылся полушубком с головой, но кто-то ещё что-то рассказывает, и глуше доносятся до тебя эти голоса. Потрескивают дрова в железной печке; печка жарко топится. И первое видение — на границе сна и яви — посещает тебя. Что-то очень привычное, родное, кровное. Ты засыпаешь. И мнится, что ещё только минуту назад — всего лишь одну короткую минуту — бормотали тебе лесные лешие из тёмных углов зимовья какую-то небыль. А ночь уж прошла. Рассвет. Трещат углы и стены от мороза. Поворачивайся, парень, живее! Послушай, как звенят прокалённые стужей чурки. Любо стукнуть их топором! Топор-колун на длинном топорище в руках. Шире расставляй ноги, парень, посильнее размахивайся. Р-раз! Летят чурки поленьями, растут поленницы; бугрятся под рубашкой мускулы, горячая кровь бунтует в жилах…

Зима. Голубые снега. Чёрная, ещё не разбуженная солнцем тайга. Молодость. Сила. Да есть ли что-нибудь на свете чудесней такой жизни, когда труд и счастье неразделимы!

Егор Веретенников работал в иманской тайге, а видел себя в родных краях. Но и здесь многое было ему по нраву. Одно только бередило его душу: тоска по дому, по семье… Клим Попов сравнил его с пнём, что очутился посреди колеи, с пнём, который задевает каждое колесо. Горькое это сравнение Егора сначала обидело, а потом он раздумался. Пока дерево растёт, оно никому не мешает, наоборот, оно может радовать глаз, им любуются, оно даёт плоды, самый вид его украшает землю. Но вот дерево загнило, остановилось в росте. Снаружи оно ещё зелёное, а внутри — гниль, пустота. Дерево умирает. Потом оно падает. Остаётся пень. Не заводятся ли и в душе нашей такие пни?

С тех пор как Егор Веретенников, придя на собрание в посёлок, неожиданно для себя обнаружил, что Клим Попов, с которым он завёл здесь такое хорошее знакомство, что этот всегда аккуратный и подтянутый человек, который ему так понравился, коммунист, он сделал и некоторые другие сажные открытия. Своих сельских коммунистов он как-то побаивался. А этого вот нет! То, что Клим коммунист, а он беспартийный, ничуть не нарушило начавшейся дружбы. А почему бы это? Егор стал раздумывать. От него идёт это новое чувство, или от Клима Попова? Может быть, Клим Попов и его товарищи более настоящие коммунисты, а Григорий и его крутихинские товарищи — похуже?

Да вроде бы и нет, если разобраться… Здесь всё, что появляется нового, всё, что поднимает народ на новые дела, начинается коммунистами — это Егор знает, — всё идёт из рабочего посёлка, где существует комячейка. И в деревне тоже всё ведь от комячеешников. Там они — против кулаков, за колхозы. Здесь — тоже против классового врага и за хорошую коллективную работу. В чём же разница?

И тут вдруг он догадался: разница в том, что сельские коммунисты его сильно задевали, а эти нет! От тех только и жди беды… А от этих ничего плохого лично для себя он не ожидал… Вот лодырям, лентяям, шептунам, пробравшимся сюда кулакам от них не поздоровится… А ему, честно работающему человеку, нечего опасаться!

Так почему же он своих сельских опасался? И тут Егор подумал: ведь в той своей жизни он и сам-то был не так чист, как в этой… Коня-то всё-таки у Волкова почти задарма прикупил. Баб-то, соседок, за хлеб, данный взаймы, заставлял в жнитво дарма на себя поработать… А если бы и здесь он стал дружить с летунами, лодырями, подрывать общее дело, разве не опозорился бы перед здешними коммунистами?

Вот выпил он недавно, погулял. И ничего плохого будто не сделал. А как на него налетел Клим Попов! Ой-ой-ой, что ему было!