Чтение онлайн

Инка несколько отступил назад и из толпы вышел старик лет семидесяти:

– - Жрецы распятого бога, я давно хотел вам задать несколько вопросов. Меня зовут Старый Ягуар, я старейшина этого квартала. Я внимательно слушал ваши речи про первородный грех и невозможность противостоять соблазнам, но я не верю вам. Слишком много я прожил на свете, слишком многое видел, чтобы запросто поверить в такое. Я родился и вырос в этом городе, помню, как он был обращён в груду развалин, и сколько сил потребовалось на то, чтобы своими руками восстановить его из праха. Я помню, как он выглядел до Великой Войны, когда я играл на его улицах, будучи мальчишкой. Тогда я и не думал, что стану когда-нибудь старейшиной и заслужу высокое звание инки, я был сыном простого кузнеца, и был слишком юн, чтобы стать воином. Мой отец был хром, и потому тоже не мог быть воином, у меня не было даже старших братьев, которые могли бы уйти на фронт, только мать и сёстры. Я помню, как мы все счастливо жили до Великой Войны, и хотя известие о её начале и встревожило нас, нам не хотелось жить под властью испанцев, но мы и представить себе не могли, какая участь ждёт нас. Враги, разозлённые тем, что город не сдался сразу, а оказал сопротивление, решили сорвать зло на его беззащитных жителях, они врывались в наши дома, и не просто грабили, но убивали и насиловали всех без разбора. Я помню, как трое мерзавцев ворвались в наш дом и накинулись на мою мать, желая обесчестить её. Мы с отцом попытались помешать этому, но моего отца убили, а меня так сильно ударили по голове, что я надолго потерял сознание. Видно, враги сочли меня тоже мёртвым, иначе бы они добили меня. Когда я очнулся, врагов уже не было, а мать и сёстры были уже мертвы. Я не знал ещё тогда о мерзком обычае белых людей лишать чести всех женщин в во взято штурмом городе, но сердце моё переполнилось яростью при мысли о том унижении, которое они все испытали перед смертью. Я поклялся, что вопреки всему выживу и отомщу. Когда я выбрался на улицу, я с ужасом понял, что и там нет живых, всех, кого я знал и к кому был привязан с детства, лежали мертвые в разграбленных домах... Не стану рассказывать сейчас, с каким трудом, превозмогая головную боль и слабость я выбрался из мёртвого города, как добрался до уцелевшей деревни, где меня приютили и исцелили мои раны. Как, несмотря на юный возраст, я всё же стал воином и жестоко мстил за убитых родных. Именно тогда меня за ярость и прозвали Ягуаром. Жрецы Распятого! Вы пытались сейчас убедить нас, что христиане творят зло лишь потому, что плоть их немощна и они не могут удержаться от соблазнов. Но разве этим словом можно объяснить то, что я видел? Не удерживается от соблазна ребёнок, стащивший со стола лакомство, влюблённые, сделавшие до свадьбы то, что по-хорошему лучше бы делать после, тот, кто выпил слишком много чичи или переел листьев коки, проворовавшийся чиновник, в конце концов! Тот, кто уступил соблазну, всегда понимает, что сделал нехорошо, ему совестно своего поступка, но те, кто убивал маленьких детей, делали это без колебаний, уверенные, что так поступать МОЖНО. Я не мог понять, неужели люди, рождённые и вскормленные матерями, могли быть столь жестоки? Или вправду говорят, что белые люди не рождаются, а выходят вместе со своими кораблями из пены морской? Потом я прочёл отрывки из дневника человека, который положил начало нашим бедствиям. Я нарочно не называю его имени, ибо для нас оно проклято. Я знаю, что вы считаете его героем, ибо он открыл для вас новые земли, но мы, их коренные жители, тем не менее, не можем не проклинать его. Так вот, в его дневнике я с ужасом прочёл, как он доплыл до островов, и его радушно встретили местные жители. Не чуя беды, они позволяли пришельцам свободно ходить по их земле, а тем временем их командир рассуждал о том, какую часть этих "обезьян" истребить, а какую -- пощадить, обратив в слуг. Теперь этого гостеприимного народа больше нет, и нам вы готовили такую же участь! Ведь мы не хотели принимать вашу веру, а тех, кто не желает креститься, вы не щадите. Но кто внушил вам, что можно прийти в чужие земли и убивать людей только потому, что у них смуглая кожа и другая вера? Не вы ли, жрецы Распятого, призываете в своих храмах к убийству язычников?

– - Церковь никогда не оправдывала убийства беззащитных, -- ответил отец Андреас, -- мы всегда призывали к милосердию по отношению к язычникам, ведь ужасна участь умерших некрещёными. Но разве инки не покоряли чужие народы, чтобы навязать им свой образ жизни? Если ты родился в этом городе, значит, ты по крови чиму, и принадлежишь к народу, который некогда инки присоединили к себе. А разве при этом не лилась кровь? Да, наши воины не святые, захватив город и стремясь вознаградить себя за то, что рисковали жизнью, они не могут удержаться от насилия над женщинами, но ведь не будешь же ты уверять нас, что воины инков не делали то же самое?

– - Если вы учили наши законы, то должны знать, что они запрещают обижать население покорённых земель и наказание за это -- смерть!
– - ответил старейшина.

– - Мы знаем про этот закон, однако сколько бы вы ни казнили его нарушителей, невозможно искоренить дурную человеческую природу.

– - Уж не хотите ли вы сказать, что наша природа лучше вашей?
– - спросил старик. В толпе засмеялись, а монахи смущённо потупились, -- ведь наши воины действительно исполняют этот закон и не только потому, что боятся наказания, но с детства нас учат, что между народами должны быть отношения мира и братства. Да, конечно, и между братьями случаются ссоры, бывает, что они даже льют кровь друг друга, но всё же так не должно быть, мы не любим войну, а любим мир. Поэтому даже когда мы вынуждены воевать, мы всё равно делаем это лишь ради того, чтобы потом люди могли мирно трудиться на своей земле. Прежде, когда Чимор был независимый, там было долговое рабство, ибо нужны были рабы для работы на рудниках. Для захвата рабов правителям Чимора нужно было воевать с соседями, и потому они время от времени нападали на них. Потом случилась война с инками, и те одержали победу. Конечно, война стоила моему народу немало крови, многие боялись, что инки обратят их в рабство, однако ничего подобного не случилось. Народы в государстве инков равны в своих правах. Наш народ принял справедливые законы, и до прихода белых пришельцев жил счастливо. Да и теперь мы живём неплохо, если не считать вечного страха, что из-за моря приплывут христиане, и опять обратят наш город в руины.

Отец Андреас ответил на это подчёркнуто кротко:

– - Старик, тобой владеет давняя обида. Гнев ослепил тебя и ты не можешь увидеть истины. Ты отрицаешь Христа, хотя ничего не знаешь о его учении. Да, эти люди причинили тебе зло, но постарайся простить их. Они всё равно уже мертвы и Бог совершил над ними свой суд. Ты же должен думать о спасении собственной души, ведь за свой гнев придётся давать ответ перед Богом, а любой из людей виновен перед ним куда больше, чем самый страшный преступник перед своими жертвами.

– - Вы хотите сказать, что я перед вашим богом я больший преступник, чем эти изверги?!
– - в изумлении промолвил Старый Ягуар, -- но чем я виноват перед ним? Разве я убивал его близких?

Брат Андреас всё тем же кротким голосом попытался объяснить:

– - Всякий, кто грешит, а грех против Бога есть противление Его Божественной Воле, причиняет боль Его Единородному Сыну. Ты, а до тебя многие поколения твоих предков поклонялись идолам и тем самым вбивали ещё глубже гвозди в раны Христа. В этом грехе вы должны теперь покаяться.

– - Какие гвозди? Какие раны?
– - старик был не столько разгневан, сколько ошарашен, -- да мои предки до прихода христиан даже не знали, что такое гвозди! Да и после мы никому не засовывали их в раны, мы же не изверги! Да, я слышал, что христиане настолько жестоки, что запытали насмерть даже собственного бога, но мы-то здесь при чём?!

Брат Томас счёл необходимым вмешаться:

– - Прошу простить нас, отец Андреас неясно выразился. Он имеет в виду, что ваши предки, хоть и в неведении, нарушали заповеди Христа, а каждый дурной поступок есть своего рода гвоздь в его раны. До прихода испанцев вы, конечно, не могли ничего знать о Христе, и потому Господь к вам был снисходителен, однако теперь -- иное дело.

– - В чём же суть учения Христа? Неужели в том, чтобы убивать беззащитных? Чтобы ругаться над женщинами и детьми?

– - Отнюдь, -- ответил брат Томас, -- Если кратко, оно состоит в том, чтобы не делать другим того, чего себе не желаешь, и те, кто убил твоих родных, не могут называться истинными христианами. Этому поступку нет оправдания.

– - Однако завоеватели были уверены, что с ними бог, я слышал, что они даже украшали своё оружие и доспехи обращениями к своемубогу. Однако вы говорите теперь, что это не так. Значит, мстя за родных, я был прав даже в глазах вашего бога? Не знал. Но тогда мне тем более не в чем каяться!

В разговор опять вступил отец Андреас:

– - Ты ошибаешься, старик. Тебе есть в чём каяться. Разве ты сам никогда не делал другим того, чего не желал бы себе? Разве твой народ всегда жил по этому принципу? Ты убивал на войне, но уверен ли ты, что все, чью кровь ты пролил, были извергами? Мы знаем, что на этой войне погибло немало святых. Может быть, и на твоих руках есть их кровь? Но даже если бы ты был уверен, что убивал только извергов, то всё равно, убивая, ты испытывал гнев, ты мстил, и в этом грехе ты должен покаяться. Но ты язычник, и потому не видишь в мести ничего дурного. Мы же христиане, и потому чтим заповедь Христа, завещавшего нам любить даже врагов своих. Мы стараемся прощать их и молим Господа за их грешные души.

– - То есть я виноват не тем что убивал, а тем, что испытывал при этом гнев? Но разве это не естественно -- ненавидеть своего врага? Вы говорите, что врагов вместо этого надо любить? Но разве это возможно? Разве можно любить того, кого убиваешь?

Отец Андреас ответил:

– - Смертному уму, тем более уму язычника, трудно принять божественную истину, однако это так. Врага порой приходится убивать, чтобы спасти свою жизнь и жизни своих близких, но потом нужно попросить у Господа прощения и помолиться за его душу. Но ты, будучи язычником, не мог сделать этого, и потому виноват. Чтобы искупить свою вину, ты должен поначалу стать христианином, а иначе тебя ждут адские муки. Покайся, ведь ты же не хочешь провести вечность в кипящей смоле!

Старейшина был вне себя от ярости:

– - В кипящей смоле! Вы ещё смеете угрожать мне! Не думал я, что доживу до того дня, когда белые люди вновь явятся к нам и будут оскорблять нас! Ибо вы оскорбили не только меня, но и всех тех, кто пал в боях за свободу нашей земли, и кто теперь лежит в могилах! Повезло же вам, что Первый Инка приказал не причинять вам вреда, но если бы не приказ, то вы бы на деле узнали, что такое ярость Старого Ягуара! Я бы...
– - но тут ему неожиданно стало плохо, он покачнулся, и наверняка бы упал, если в этот момент из толпы не вынырнул юноша с волнистыми волосами, и не подхватил его.

– - Дед, умоляю тебя, не надо, успокойся. Они же тебя так в гроб загонят. Давай я тебя домой провожу, тебе необходимо лечь, или хотя бы сесть, -- а старик, держась за внука и всё ещё грозя кулаком, говорил вполголоса:

– - Нет, внучек, никуда я не уйду. Сроду не отступал я перед врагом, и теперь не отступлю, хоть бы и умереть пришлось. Пусть не думают, что у Старого Ягуара притупились когти!
– - последнее он почти выкрикнул.

– - Бог его покарал, -- сказал отец Андреас по-испански, обращаясь к брату Томасу, -- надеюсь, теперь он поймёт, что гнев до добра не доводит.