Чтение онлайн

– - Послушай, Инка, а сколько у тебя жён?
– - вдруг выкрикнул кто-то из толпы. Инка не мог понять точно, тот же это человек говорил или нет, вроде голос был из другого места, но и на прежнем месте дерзкого юноши не оказалось. "Всё-таки меня намеренно дразнят", -- подумал он с некоторой тревогой, -- "Не иначе как интриги наместника".

– - А почему тебя это так интересует?
– - спросил он.

– - До сих пор ты не произвёл на свет ни одного наследника, может быть, ты бессилен с женщинами, и ты это скрываешь.

– - Слухи лживы, зачать ребёнка я способен, у меня есть дочери. Но вот точный состав моей семьи я не буду здесь оглашать. Среди вас непременно найдётся болтун, который выдаст всё испанцам, а белым людям знать его ни к чему.

– - Ты боишься их осуждений, Инка?

– - Отнюдь. Осуждать меня они будут в любом случае. Но если разразится война, одним из самых лакомых кусочков для белых людей будет моя семья. Им будет сладко обратить их в неволю, нанеся мне самое большое бесчестие, какое только можно представить. Поэтому о чем меньше они знают об этом, тем проще мне будет спрятать их в случае нужды. А что у меня нет наследника -- не беда, я пока ещё умирать не собираюсь, ну а если со мной случится беда, то достойный человек мне на замену найдётся.

Христиане прибыли в Тумбес.

Долгие месяцы путешествия были позади. Брат Томас провёл их прилежном изучении языка кечуа и книг о законах и обычаях Кровавой Тирании. От иных описаний ужасов у Томаса волосы на голове дыбом вставали, но он укреплял свой дух молитвой. Наконец, они прибыли в порт, находившийся недалеко от Тумбеса и предназначенный исключительно для иностранных судов, обычно посольских, ибо торговать с тиранией на её территории иностранцы обычно не хотели -- столько раздражающих досмотров приходилось пройти. Ничего предосудительного обыскивающие так и не нашли, однако потом случилась заминка, едва не сорвавшая визит миссионеров в Тавантисую. Старший в миссии, отец Андреас настаивал на том, чтобы войти в Тумбес на своём корабле, так как боялся, что если они доедут до Тумбеса в местном корабле, их прикончат по дороге. Нет, необходимо, чтобы их встретили местные власти на глазах у свидетелей-христиан, так как свидетелям-язычникам веры нет. Представители Тавантисуйю таким оборотам были несколько озадачены. Очевидно, это противоречило каким-то данным Тираном инструкциям, потому что они, посовещавшись между собой, заявили, что подобный вопрос нужно согласовывать с Первым Инкой, а это может занять несколько дней. Андреас заявил, что согласен ждать хоть целый месяц. Согласование, однако, заняло не более полутора суток, потом гонцы явились с ответом, что Первый Инка дозволил их кораблю войти в порт Тумбеса с тем условием, что на землю ступят только монахи, а остальные христиане будут с корабля наблюдать, как их примет Первый Инка. Если что-то пойдёт не так, то монахи будут иметь право вернуться на корабль, но если они решат остаться, их корабль до темноты должен будет вернуться обратно в тот самый маленький порт, откуда выехал утром. Все эти предосторожности связаны с тем, что инки боятся какой-нибудь подлости со стороны христиан. Подозрительность тиранов, конечно, несколько раздражала, но в самих этих условиях не было ничего принципиально не приемлемого, так что брат Андреас согласился. И вот христианский корабль, впервые за много десятилетий, входил в порт Тумбеса.

Брат Томас напряжённо всматривался в толпу, собравшуюся на пристани, за которой, похоже, располагалась главная площадь города. Смутное беспокойство не покидало его, но по привычке внимательно всматриваясь в свою душу, он не мог определить его истинной причины. Конечно, вид лучников, стоявших на крышах домов по периметру и по малейшей тревоге готовых пустить своё оружие в ход(а стрелы-то наверняка отравленные!), не мог не внушать некоторых опасений, но брат Томас успокаивал себя тем, что без приказа те стрелять всё равно не будут, а если всё пройдёт гладко, то такого приказа им не отдадут, хотя всем известно, что инки -- тираны, но всё-таки не безумцы. В конце концов, за свою богатую событиями жизнь ему не раз приходилось входить в дома, где неистово лаял и бесновался на цепи сторожевой пёс, а здесь по сути то же самое, только в другом масштабе. Нет, не в этом причина охватившего его смутного беспокойства. Сама толпа на пристани была какой-то ненормальной, неправильной, хотя в чём её неправильность, брат Томас не мог точно сказать. Конечно, одеты они были не по-европейски, и непривычного человека это могло бы удивить, но брат Томас побывал в разных странах, и для него это не было неожиданностью, наоборот, в чужой стране его скорее поразили бы европейские платья, которые, всё-таки, были у некоторых из местных женщин, видимо, у наиболее состоятельных. Больше поражала молчаливость и взгляды, в которых любопытство как будто проглядывало через пелену страха. Молчание не было гробовым, люди иногда перешёптывались о чём-то, но брату Томасу, привыкшему, что любой город встречает его шумом и гамом портовых рынков, эта тишина казалась странной и непривычной, хотя он прекрасно помнил, что рынков и торговли внутри государства инков нет. Чтобы поработить свой народ, тираны устроили дело так, что крестьяне, ремесленники и рыбаки отдавали всё, что они добыли, вырастили и создали на склады, принадлежащие инкам, а потом им для жизни выдавали оттуда столько, сколько инки считали нужным. Брат Томас знал также, что выдают инки своим подданным для жизни так мало, что те часто вынуждены есть траву и ходить в лохмотьях, за малейшую провинность паёк урезают настолько, что несчастный вынужден медленно умирать от голода, и никто не в силах ему помочь, поскольку неминуемо разделит его участь. Все эти злодейства красочно расписывались книгах, написанных беглецами из Тавантисуйю, и перед отъездом он всё это подробно изучил, однако люди в толпе были, как ни странно, одеты отнюдь не в лохмотья, да и не выглядели особенно истощёнными, хотя по большей части были стройны и худощавы. Если в любом европейском городе в толпе обязательно есть выпрашивающие милостыню нищие и там и сям шныряющие по толпе воры, но тут ничего подобного не было видно, ведь деньги в Тавантисуйю запрещены. Этот факт вызывал у брата Томаса беспокойство, ведь он не сможет раздавать здесь милостыню, хотя кинуть кому-нибудь из голодающих детей кусок хлеба наверное можно, но не навлечёт ли он этим на несчастного бедствие, едва ли не худшее чем голод? До чего же невыносима эта запуганность, страх, который каждый испытывает здесь с рождения! "Господи, освободи этих людей из-под власти тиранов, дабы они могли принять радостную весть о Тебе", - повторял про себя брат Томас, - "Помилуй и спаси их!". Так он молился и идя рядом с отцом Андреасом через расступившуюся толпу, образовавшую для прохода как будто ровный коридор(наверное, через такие коридоры обречённых ведут на казнь!), молился горячо и искренне, и так увлёкся своей молитвой, что почти не замечал происходящего вокруг, и лишь шёпот отца Андреаса, сообщившего, что их встречает сам Первый Инка Асеро, вернул его к действительности. Молясь, монах опускал голову вниз, но подняв глаза, брат Томас даже вздрогнул от изумления. По его представлениям, почёрпнутым из исторических сочинений, Сапа Инка должен был явится в паланкине и быть увешанным золотом больше любого епископа (всё-таки не зря дьявола зовут обезьяной Господа!), и совершенно не ожидал, что Инка будет на коне, а золота на нём было сравнительно немного. Если бы не царственное льяуту, головная повязка украшенная алыми с золотом кистями, то брат Томас никогда бы не догадался, кто перед ним. Брат Томас опять почувствовал себя сбитым с толку. Немало наслышанный о том, как у инков принято предаваться разврату и другим порокам, брат Томас был уверен, что такое непременно должно отразиться на лице у властителя, и потому ожидал увидеть что-то среднее между человеком и адским видением, которые иногда изображают художники, но ничего подобного не было видно. Если бы не следы оспы и не смуглость кожи, то брат Томас назвал бы его даже красивым, во всяком случае было в нём что-то, напоминающее о благородных рыцарях из старинных преданий. Брат Томас тщетно старался себя убедить, что это обман чувств, ибо всё рыцарское, всё прекрасное и благородное в конечном счёте имеет источником веру во Христа, и хотя и до сердец язычников порой доходит божественный свет, но перед ним Кровавый Тиран, способный отправить на казнь даже ближайшего родственника по чистой прихоти, закоренелый грешник, в душу которого едва ли может проникнуть мысль о покаянии. Но почему же это не выражается ни в хищной усмешке, ни в надменном взоре? И даже голос у него вроде приветливый. Неужели здесь, где нет христианских церквей, дьявол обретает такую силу, что даже такому изощрённому душеведцу как брат Томас невозможно раскусить его лицедейство без подсказки? Тем временем обмен дежурными приветствиями с отцом Андреасом закончился, и начался разговор по-существу. Первый Инка сказал:

– - Когда я согласился на то, чтобы пустить в мою страну миссионеров, я поставил условие, чтобы они хорошо знали наш язык и наши законы. Вижу, что по-нашему вы говорите сносно, но достаточно ли внимательно вы изучили наши законы? И обязуетесь ли их исполнять? Без этого я не могу позволить остаться вам на нашей земле.

Отец Андреас ответил:

– - Мы изучили сборник ваших законов, изданный у нас. Ваши законы мудры и строги, и высший из них -- твоя воля. Однако мы христиане, и если наша вера во Христа будет противоречить твоей воле, мы будем вынуждены подчиниться Господу Богу нашему, ибо Христос -- Бог, а ты всего лишь человек, пусть и могучий властитель. Если ты прикажешь нам поклониться идолам, мы умрём, но не сделаем этого!

По толпе прошёл гул восклицаний. Брат Томас попросил у господа мужества, ибо сказанное было слишком недвусмысленно, Инка мог разгневаться на дерзких чужеземцев, и приказать убить их на месте. Правда, тогда начнётся война, власть тиранов будет свергнута, так что погибнут они не зря, да и на небо они попадут минуя чистилище. А смерть -- это недолго, только бы хватило мужества перетерпеть. "Дух бодр, но плоть немощна", -- молился про себя брат Томас, -- "да свершится воля твоя как на небе, так и на земле".

Но Инка, казалось, и не думал звать палачей, и скорее выглядел огорчённым, чем разгневанным. Когда восклицания стихли, он сказал:

– - Мне нравится ваше мужество и ваша прямота, но всё-таки жаль, что вы плохо изучили наши законы. Моя воля отнюдь не высший закон, и если вы нарушите что-то, то даже я не могу спасти вас от суда и наказания, ибо инки и сами подчиняются законам также как и все остальные. Наши подданные перестали бы нас уважать, если бы мы требовали жить от них по одному закону, а сами жили бы по другому.

– - Воля твоя, но я не понимаю этого, -- сказал отец Андреас, -- ведь многие ваши законы требуют смерти для преступника, а кровь Солнца священна, и проливать её нельзя. К тому же ты -- законный монарх, разве может кто-либо оспорить твою власть?

– - Если инка нарушит закон, то это значит, что крови Солнца в нём нет, и потому он лишается права быть инкой, и судят его по всей строгости закона. Даже самого Первого Инку могут снять, если его правление большинство инков сочтёт опасным для государства. У ваших предков была легенда о Фаэтоне, сыне Солнца, который то ли украл, то ли выпросил у отца право покататься на огненной колеснице, но не справился с управлением, и в результате погиб сам и принёс земле величайшие беды. Закон, позволяющий выбирать и смещать монархов, создан для того, чтобы оградить нас от случайностей. Суровость и неукоснительность наших законов -- не чья-та прихоть, не каприз, она необходима, чтобы наше государство могло существовать таким, какое оно есть.

– - Но стоит ли существовать государству, которое не может обойтись без жестокости!
– - гневно выкрикнул брат Томас. "Хвалятся выборностью монарха, болваны!", -- шепнул на ухо Андреас Томасу, -- "В таком вопросе надёжнее полагаться на Бога, нежели на людей, но тиранов тут не переубедишь.."

– - Жестокость? Это ещё вопрос, чьё государство можно назвать жестоким! Благодаря мудрому государственному устройству наш народ свободен от нищеты, рабства и голода, у нас нет воров и разбойников, проституток и нищих. И дело не только в том, что, карая преступника, мы пресекаем воровство в зародыше, но и в том, что у нас по закону каждого обеспечивают кровом и пищей, каждый здоровый имеет право и обязан работать. Вы считает инков всесильными господами, но мы не более господа, чем являются господами часовщики, которые следят за часовым механизмом на городской ратуше. Когда-то наши предки стали пренебрегать долгом, предавшись роскоши и лени, и за это наш народ жестоко поплатился, едва не потеряв свободу и землю. Но мы уже не повторим ошибок своих предков, не отступим от законов сами и не позволим их нарушать кому бы то ни было на нашей земле. Стоит вам только посягнуть на жизнь, свободу, имущество или достоинство кого-либо из жителей нашей страны, то вас будут судить по всей строгости наших законов. Впрочем, я знаю, что и у вас, христиан, есть заповеди "не убий" и "не укради", так что здесь ваши законы совпадают с нашими, и боюсь я только одного -- что вы начнёте посягать на наши святыни! Они воплощают в себе достоинство нашего народа. Я не могу обязать вас уважать их так, как уважаем их мы, но знайте, что если вы поднимите на них руку, или хотя бы словесно оскорбите их, то сам народ может расправиться с вами, не дожидаясь законного суда. Согласны ли вы на это условие?

Даже брат Андреас не знал, что ответить на столь прямой вопрос. С одной стороны, христианин обязан обличать всяческое идолопоклонство, с другой -- Инка, похоже, говорил правду, и толпа озверелых язычников могла и впрямь их растерзать. Надо было ответить так, чтобы с одной стороны, успокоить Инку, а с другой -- оставить лазейку для себя. Брат Томас решился спросить:

– - Скажи мне, Инка,... вот ты цитировал Священное Писание, ты говорил о сходстве наших вер... но я знаю, что со времён Великой Войны ни один христианский миссионер не ступал на вашу Землю, откуда же ты знаешь о том, что говорится в наших книгах. Может быть, ты плавал в дни своей юности в наши земли?

– - Нет нужды плавать в чужие земли, чтобы прочесть ваше Священное Писание. Со времён Великой Войны осталось немало таких книг. В наших школах обязательно проходят курс "Критики христианства", который преподают наши амаута. Я сам читал Евангелие, переведённое на наш язык.

– - Значит, и до твоего сердца дошла Благая Весть, и тебе Господь указал путь из мрака язычества к божественному свету. Однако ты не пожелал прийти к Господу, и тем самым пренебрёг его дарами. Знай, Инка, Господь милосерд и многотерпелив, однако и его терпению может прийти конец, поэтому, пока не поздно, оставь языческую скверну, крестись сам и крести свой народ, и тогда Господь помилует тебя. Если ты не сделаешь этого, то Бог жестоко накажет тебя: твои золотые браслеты сменятся кандалами, царственное одеяние -- ветхим рубищем, дворцовые покои -- темницей, а роскошные яства -- сухими корками, а если и после этого ты не покаешься, то Господь отнимет у тебя и твою жизнь, а душа твоя будет вечно мучиться в аду!