Чтение онлайн

— Это из-за того мальчика. Помнишь? — объяснила пани Юлия мужу. — Который хотел стать пилотом? — Да. Роберт Тухольский. Он уехал в математический интернат в столицу. Так что может быть станет большим учёным, и мы ещё за него порадуемся. — Я бы больше порадовался, если бы он всё-таки стал пилотом, как мечтал. — Ох, Михал, у тебя никаких больше настоящих мужских профессий не существует. Только пилоты, — рассмеялась пани Юлия.

4.

Только через месяц после отъезда Роберта в столицу Беата наконец призналась себе, что скучает. По его взгляду из-под длиннющих тёмных ресниц, когда он отвечает у доски, а смотрит по привычке только на неё. И даже по почти ласковому детскому прозвищу "Жабка".

Жабой её уже никто не называл. Потому что из нескладного большеротого ребёнка Беата Торочинская превратилась в стройную девушку с глазами в половину лица. И чуть великоватый рот уже никто не замечал. Фигура Беаты перетягивала всё внимание на себя.

Музыкальная школа была закончена. Французским они с мамой баловались дома. Нужно было задумываться о будущем.

Для себя Беата ничего лучше не придумала, как готовиться в педагогический на факультет иностранных языков, русское отделение. Только вместо английского, с которым поступало большинство, Беата решила сдавать французский. Так шансов больше.

А ещё они с мамой съездили в Москву. Это была давняя мечта обеих. Пани Юлия помнила этот город обрывками. Детские воспоминания всегда яркие. Красные воздушные шары на седьмое наября, большая ледяная горка во дворе.

Попасть в Советский Союз даже бывшей советской гражданке оказалось непросто. Даже факт, что муж и отец польских туристок — бригадный генерал Войска польского, не помог. И всё же им дали визу "для посещения могилы родственников". Бабушка и дедушка покоились на Кунцевском кладбище, только относительно недавно ставшем московским.

Пока оформляли документы, пока покупали билеты, наступил январь. Только вот январь в Гданьске — это температура около нуля и дождь, серое небо и шторм на море. А в Москве было минус пятнадцать.

Торочинские поселились в гостинице "Россия" в самом центре возле Красной площади. И гуляли пешком, сверяясь с картой.

На второй день съездили на кладбище. Сугробы там были по колено. Вымокли и замёрзли. Долго не могли поймать такси. А когда таксист понял, что они иностранки, пытался обмануть их с ценой. Тогда Беата услышала от матери в адрес таксиста весьма витееватую фразу. Все слова там были приличными. Но выдала её пани Юлия без запинки, без малейшего акцента и таким тоном, что водитель покраснел. — Простите, дамочка. Кто ж вас, иностранцев, знает. — Я москвичка — вздеренула нос Юлия Владимировна Торочинская, урожденная Семенова, и вышла из машины.

Чтобы окончательно не замёрзнуть, пришлось купить в ГУМе пуховые платки. В этих платках они с мамой стали похожи на матрешек, которыми Беата играла ещё в детстве. Голубоглазые, беленькие и с красными от мороза щеками.

Им удалось попасть в Большой театр. Смотрели "Жизель" в хореографии Григоровича. В огромных зеркалах отражались две прекрасные дамы в туфельках, предусмотрительно взятых на такой случай.

Вечером накануне отъезда пани Юлия неожиданно предложила дочери сходить посмотреть на русское Рождество. На метро они доехали до Бауманской. И пошли в Елоховский кафедральный собор. — На месте собора раньше стояла церковь. Там крестили Пушкина, — рассказывала дочери пани Юлия. — А откуда ты знаешь про русское Рождество? — Папа рассказывал. Он же "из бывших". В их доме всегда была большая елка. И свечи на ней. Детский праздник, куда собирались дети друзей его родителей.

Они зашли в храм. Там оказалось неожиданно очень светло. Столько позолоты Беата ещё никогда не видела. Горящие свечи отражались в ней, умножая свет. Пахло чем-то особенным. Таинственным. — Это ладан и воск так пахнут, — объяснила Беате мама, — У бабушки возле икон горела свечка и был такой запах. Я помню. Хор откуда-то сверху пел на незнакомом языке, в котором Беата распознала церковнославянский. — Тут в хоре поют даже солисты Большого театра. Они постоял почти у входа ещё немного. Послушали службу. Читали Евангелие. И засобирались обратно. Выходя из ворот, подали всем нищим. — Папа говорил, что его мама всегда так делала, — проговорила пани Юлия, торопливо надевая тёплую перчатку.

В самолёте домой Беата снова вспомнила про Роберта. Как она тогда рассказывал про "больших белых летающих птиц"

5.

Первые три года в Варшаве были для Роберта самыми сложными.

Вдали от родного города, от семьи и знакомых. Среди нескольких десятков таких же одарённых детей со всей страны.

В интернате жили те, кто приехал из других городов. Варшавяне приходили на занятия из дома.

Формой обеспечивало государство. Благополучным домашним детям было сложновато понять, что новая одежда появляется только в начале учебного года. Но Роберту не привыкать. Тётя с дядей и дома не могли себе позволить покупать ему обновки чаще.

Кормили в столовой. Но пятнадцатилетним подросткам всегда мало. Ведь едят они, как молодые овчарки.

Учёбы было много. Расслабляться некогда. В окружении "братьев по разуму" развитие талантливых ребят шло ещё быстрее.

Ходить на любые дополнительные занятия разрешалось. Роберт поспрашивал местных и нашёл себе танцевальный клуб.

На него посмотрели педагоги. Партнерша для Тухольского нашлась моментально. Его поставили в пару с Мариной Новак — единственной дочерью очень возрастных родителей. Пепельной блондинкой с голубыми глазами. "На Жабку похожа чем-то", — мелькнуло в голове у Роберта.

Он вспоминал Бетю часто. Особенно когда выходил к доске. Представлял, что это она сейчас сидит в среднем ряду на задней парте. И рассказывал ей. Замолкал. И образ таял в воздухе. Была мысль написать ей. Но что? Как он, гданьский оборванец, может быть интересен такой, как Беата Торочинская? Он и генеральская дочь, что может быть более нелепо?

У Роберта возникла серьёзная проблема. Для занятий танцами нужна была обувь. И фрак для турниров. Не просить же денег у тётки. В Гданьске ему выдавали костюм из запасов клуба. Сейчас нужно было придумать, где заработать. И Роберт вместе с одноклассником из Люблина Алексом Красицким устроился помогать грузчикам в соседний с интернатом рыбный магазин.

Так можно было немного заработать. Кроме того им перепадали консервы, срок годности которых истекал в ближайшую неделю. Ставить их в торговый зал было уже нельзя. А у ребят они неделю не задерживались. Хлеб был в столовой в неограниченных количествах. За три года в интернате Роберт наелся рыбы на всю оставшуюся жизнь.

В октябре у него были лаковые туфли, а к декабрю и новый фрак.

После интерната выпускников с распростертыми объятиями ждал Варшавский университет. И только Роберт Тухольский подал документы в Военно — авиационную Академию.