Чтение онлайн

Самым главным заблуждением было утверждение Хейердала о шумерском происхождении зиккурата в Омане. Во-первых, есть сомнения в том, а зиккурат ли это вообще. Джеймс Хамфри, который его открыл, сильно сомневался в этом. Но если это даже и зиккурат, то, по мнению Ламберга-Карловского, он никак не был связан с зиккуратами, обнаруженными в Месопотамии. Кроме того возраст строения не определили, поэтому его трудно поместить в какую-либо более или менее достоверную историческую neрспективу.

Ламберг-Карловский также скептически отнесся к утверждению о существовании в Магане медной горы. То, что там были копи — вполне возможно, но чтобы трудолюбивые рабочие сравняли с землей целую гору? Абсурд!

То, что цивилизации, жившие по берегам великих рек Нила, Евфрата-Тигра и Инда, были связаны морем, он, напротив, вполне допускал. Но Хейердал ни слова не сказал о наземных контактах, которые, по мнению американца, имеют гораздо больше документальных подтверждений.

Ламберг-Карловский признавал, что путешествие на «Тигрисе» было интересно само по себе. Однако Хейердал, по его мнению, не может претендовать на решение научных вопросов, поскольку у него фактически не было таких решений. Американский профессор археологии отложил статью с чувством разочарования, он назвал ее «упражнением в создании сенсаций».

Редакция обратилась и к другим ученым. Из внутренней записи, составленной в начале июля, следует, что мнение Ламберга-Карловского не было превалирующим, а отзывы, пришедшие в редакцию журнала от других ученых, в общей сложности оказались не такими уж и негативными», как опасались. Эксперты по древнему мореплаванию не имели согласия между собой, и по поводу идентификации Хейердалом древних мест — таких как Дильмун Маган — также имелись разные мнения.

Разгромное суждение Ламберга-Карловского, которое не довели до сведения Хейердала, не повлияло на решение журнала все-таки опубликовать статью. Редакция посчитала, что она представляет собой очень интересное повествование из области экспериментальной археологии, а безапелляционные суждения Хейердала можно смягчить с помощью таких выражений, как «возможно», «по логике вещей следует», «я считаю», «я думаю» и т.п. [323]

Такая манера выражаться не была свойственна Туру Хейердалу, особенно когда он делал выводы. В книге «Тигрис», которая вышла на следующий год, он использовал гораздо более безапелляционный тон, щедро приправленный такими выражениями, как «у меня не осталось никаких сомнений», или, если он видел то, что в его глазах было явной культурной параллелью, — «отпечатки пальцев».

У истории имелось продолжение: Паоло Коста, показавший Хейердалу тот самый зиккурат в Омане, вскоре произвел на том месте археологические исследования. Он датировал это сооружениe X веком нашей эры. Таким образом, исключался любой намек на зиккурат. Сам Коста считал, что развалины являются остатка-ми резиденции местного правителя, а вовсе не культового сооружения [324] .

Путешествие на «Тигрисе» не вызвало никаких дискуссий по поводу научных результатов экспедиции. Постановка проблемы Хейердалом была настолько неопределенной, что понять, чего он на самом деле хотел доказать, практически невозможно. Он хотел доказать, что «Тигрис» способен плыть дольше, чем «Ра-I» «Ра-II», — и он это доказал. Он хотел доказать, что «Тигрисом» можно управлять, — этого он доказать не смог. Не Хейердал определял конечную цель путешествия, а ветры и течения, отчасти машины XX века. Изначально он не собирался ни в долину Инда, ни на Африканский Рог, ни в Джибути, не думал он ни о Бахрейне, ни об Омане. Он собирался к мысу Доброй Надежды и в тропическую Америку, но туда он так и не попал.

По словам тех, кто принимал участие в подготовке экспедиции единственно ясной целью экспедиции было доказать, что древний народ Месопотамии принес часть своей культуры через океан на территорию, которую впоследствии назовут Новым Светом. Постепенно эта гипотеза становилась все слабее и слабее, а в конце концов, и совершенно пала, если обобщить результаты экспедиции Хейердала.

Не Хейердал открыл то, что Джеффри Бибби назвал зиккуратом в Дильмуне, не он нашел то, что считали зиккуратом Магана, и не он разыскал печать с высеченной тростниковой лодкой в Мелуххе. Он собрал находки воедино и сказал, что здесь имели место торговые связи, но об этом говорили и другие. Новым словом было то, что эти торговые связи, вероятно, осуществлялись с помощью тростниковых судов, однако это не вызвало никакой реакции в научном мире и не привлекло ничьего внимания.

Когда норвежские журналисты спросили о том, оправдались ли надежды на научные результаты экспедиции, то Хейердал ответил: «Да, на сто процентов». Понятно, что в его глазах ситуация выглядела именно так. Хейердал был честолюбивым человеком. Невозможно было и подумать о том, чтобы он допустил научную ошибку. Основополагающая гипотеза экспедиции предполагала также, что шумеры могли плавать туда, куда хотели, вне зависимости от направления ветра. Хейердал так и не смог подтвердить эту гипотезу на «Тигрисе», однако он строил на ее основе свои заключения.

«Вы действительно могли плавать против ветра?» — спросил документалист Кристофер Рэллинг через десять лет после экспедиции. Он готовил многосерийный телефильм о жизни Тура Хейердала для Би-би-си.

«Да, нам это удавалось», — твердо заявлял Хейердал. — «И это было важно, поскольку доказывало, что эти люди в любое время года могли отправиться в путешествие или по торговым делам» [325] .

В Тихом океане Хейердал также безапелляционно утверждал, что легкие каноэ полинезийцев не могли справиться со встречным ветром. В Индийском океане он так же безапелляционно утверждал, что тяжелый неповоротливый тростниковый корабль может без проблем двигаться против ветра. У него не было никаких оснований для таких заявлений, кроме предположений. Так вот и рождаются догмы, которые Хейердал не выносил, когда сталкивался с ними у других, но абсолютно не замечал, что и сам их создавал

Находясь на суше, на африканской земле, где бушевала война, общественный деятель Тур Хейердал выступил снова. Вторая мировая война превратила его в пацифиста. Все трудности послевоенного времени убедили его в том, что война не является достойным средством для решения международных конфликтов. Этот пацифизм имел глубокие корни. Он с самого начала принимал участие в борьбе против атомного оружия, а вера в возможность создания мира без вооружения подвигла его на работу в такой организации как «Один мир».

Его решение сжечь «Тигрис» в высшей степени было продиктовано его общественной позицией. Видеть, как бедные страны воют друг с другом посредством оружия, которое им дают главные действующие лица холодной войны, с моральной точки зрения было для него невыносимо. Поскольку он больше не мог никуда плыть, он решил превратить тростниковое судно в факел во имя идеи мира во всем мире, в которую он свято верил.

Он мог погрузить «Тигрис» на какое-нибудь судно и привезти его в Норвегию, но в Музее «Кон-Тики» в Осло уже стояла тростниковая лодка. Он мог бы продать его за хорошие деньги, но он также не мог допустить и мысли о том, что это судно станет объектом спекуляций какого-нибудь эксцентричного миллионера. Он мог бы оставить его гнить в порту Джибути, но на это у него хватило совести. Единственной альтернативой стал протест против злых сил, которые не только заперли его, но держали весь регион и, в конце концов, целый мир своей железной хваткой.

То, что сжигание «Тигриса» выглядело как спектакль — понять не трудно, представители масс-медиа могли бы и заработать на этом горящем стоге сена. Однако война на Африканском Роге так и не попала на передовицы газет, а люди, например, в Норвегии, так и не поняли серьезности положения. Тем, кто хотел досадить Хейердалу — а на этот раз их снова было немало — не составило труда найти доказательства тому, что сожжение было не чем иным, как рекламной акцией. Жизнь экспедиции не попала на первые страницы газет: в силу ли ослабления интереса публики к путешествиям Хейердала на тростниковых судах, либо по причине плохого освещения событий журналистами Би-би-си. Поэтому драматичная заключительная сцена могла бы пробудить интерес к экспедиции, которая в целом оказалась довольно скучной.