Чтение онлайн

Нам уже никогда не почувствовать себя в этих театрах светло и спокойно. И они никогда уже не станут соразмерны нашему сердцу. И не только из-за угрожающего величия (величие всегда кому-то угрожает), а потому, что до всех пышностей, до всей плоти, до всех имитаций морских побед, которые тоже представлялись в театрах, возжигая в римлянах веру в бессмертие империи, мы прежде всего будем вспоминать в них мучеников веры. Вот и тут, в месте менее кровавом, чем театры Рима, Пергама и Эфеса, мы вспомним, что в похвальном слове Святителю Николаю Андрей, пастырь Критский, чей канон наша Церковь читает Великим постом («Откуду начну плаката окаянного моего жития недостойный»), уподобил Святителя Николая здешним мученикам Крискенту и Диоскору.

Угодник Божий был заточен и жестоко пытан при Диоклетиане в тот час, когда на другом конце страны, в Никомедии, обезглавливали стратига Зинона, сжигали, засыпали землей, бросали в море Дорофея, Петра, Феофила, ввергали в расплавное олово Ермолая и отсекали голову другому любимому русским народом мученику — Пантелеймону. Здесь же предшественником Святителя на царском пути страданий были Крискент, замученный при Валериане, и истерзанные в этом театре при Декии Дискор и Фемистокл. Они не поклонились лжи, как до них не уступили ей Игнатий Богоносец, Поликарп Смирнский и сотни других страстотерпцев. От них требовали восхвалить Юпитеров и Аполлонов, Сераписов и Митр, Озирисов и Изид, которых Рим дипломатически включал в свой пантеон для покоя и блага империи, чтобы не уязвлять сердца сограждан, но вместо этого готовя почву равнодушия к теряющим лицо «богам».

Может статься, еще и поэтому в праведном гневе, когда придет час силы, Святитель повалит в Мирах славный своей красотой во всей Ликии храм — «кумирницу Артемиды», как пишет «Житие», — «сладкое жилице бесов, превелико украшенную». Участь падения настигнет и иные, «превелико украшенные» храмы по другим землям, так что уже к 391 году, по свидетельству Моммзена, все языческие храмы окажутся беззвучными. Христиане видели на их царственных колоннах и на нежных мраморах статуй кровь своих учителей и забывали о величии.

Глядя на косо поваленные колонны за сценой театра, представляешь, как низвергается здешняя Артемида. И потом уже во всякой кричащей маске на фризах театра и на собираемых и нумеруемых камнях за ним слышим ее крик, но не сострадаем театральному, не оплаченному страданием воплю. (Слышу противоречие своей мысли о детстве язычества, но не зачеркиваю ее, потому что душа живее разума и в разный час испытывает несогласные чувства.)

*

Последний раз прихожу в храм Святителя с его образом и не хочу покидать его. Теперь, когда перед нами предстали и малые церкви, и большие монастыри митрополии Святителя, когда радостными тенями прошлого всплыли разные часы его служения и жизни, мы увидели, как от деяния к деянию он собирает имена, которыми патриарх Исидор, составивший акафист Николаю Чудотворцу, наполняет свое слово.

Он подхватывает их у народов и людей, в веках, и, записывая, чувствует неисчерпаемость великой милости Угодника. И тоже не может остановиться… Вот и мы с чувством разделенной в дороге страдающей мысли складываем этот цветник народных определений к престолу его храма и слышим их полно и ясно, словно они говорятся сегодня впервые: «свете златозарный и непорочный, избавление от печали, стена и заступление, озарение трисолнечного света, богатство нетленное, правоверия проповедник, громе, устрашающий соблазняющие»…

Затягиваются землей и терновником его храмы, обступаются водой и камышом места проповеди, умирает зерно, но имя его, словно дар, оборачивается в делах помощи, значит, Мирликийская кафедра все стоит, поминаемая нами за каждой литургией, все вершит свою строительную работу. И Святитель по-прежнему «стена и заступление», «денница незаходимого солнца», «рода христианского возвышение». И молитва его всесильна.

Отпуст

Мы оставляли Ликию с печалью. Пока в туристических заботах она, торопясь, воскрешает безопасное язычество, мир и сам ищет безглазой мраморной красоты, на которую можно смотреть со снисходительной улыбкой и не думать об основаниях собственной жизни. Пока мы весело перекликаемся со ступеней амфитеатров Аспендоса и Иераполиса, купаемся над развалинами Кековы и снимаемся на фоне гробниц Пинары или храма Богини Лето, несколько раз в день раздается призыв к намазу, и становится понятно, что дух беспечности писан здесь не для всех. Хотелось, чтобы мы скорее услышали это и увидели свои храмы, все еще поднятые паруса апсид и плывущие в небеса, хотя и почти не опознаваемые алтари, чьи горние места расходятся, как волны, и не торопятся умереть окончательно, утешившись прорастанием в другой стране. Их укор безмолвен — вот наши предки, родители нашего воскресения. И храмы, в своих камнях обращающие к нам послание, прочитав которое мы станем взрослее и мужественнее, вторят алтарям. Словно надеются, что веселые русские голоса зазвучат не только в отелях и на пляжах Малой Азии и что хотя бы день русские туристы (обычно все с нательными крестами) отдадут святыням, освободив их из плена забвения и на минуту вспомнив, какая великая и поучительная даль стоит за нашей Церковью.

*

Миры долго не отпускали нас, открываясь за каждым поворотом все дальше и дальше. Так же тянулась вдоль шоссе пониже над морем тропа, которую хотелось считать древней и видеть на ней апостола Павла, его друга и спутника Варнаву с молодым племянником Марком, который подарит нам первое Евангелие, и, конечно, Святителя Николая — вечных и неутомимых, как это море, и не оставляющих своего пути. А мы вот устали и были рады, что скоро вернемся домой. Но раз уж ехали мимо Олимпоса, как было не заглянуть. Тем более что по дороге лежал еще пропущенный нами прежде Адрасан — городок, давно разжалованный в село над прекрасной бухтой, где, бывало, озоровали измучившие эту страну пираты. И на высоченной горе высилась над селом старая крепость, видно, как раз от этого беспокойного народа. Мы уже по привычке не могли не вскарабкаться туда сначала террасами крестьянских полей, а там опять козьими тропами и тропинками.

Зато оказались вознаграждены глядящей на дальнюю бухту апсидой христианской церкви. Крепость уже вся одни камни, даже контура не прочитаешь из-за вечного движения этой все никак не могущей улечься земли. А она вот, матушка, стоит, глядит алтарным окном на нежное море — духовная твердыня, оказавшаяся покрепче военной, потому что всесильные над плотью землетрясения как-то назидательно бессильны перед духом.

И в Олимпосе, где воздух точно мед, где вода зелена от соли, а века недвижны, подобно мощам героев и императоров (Адриан почтил этот город во время своего царствования именем Адрианополя), мы в соседстве с самым бедным и уже вот-вот обреченным театром натыкаемся в лавровой тайге (иначе не назовешь — так непроходим благоуханный лес лавра, переломанный недавней бурей) на прежде неизвестный нам дом епископа с домашней церковью. И в развалинах он чист пропорциями и празднично ярок мозаиками полов, где греческие меандры мешаются с египетскими свастиками и византийскими пеликанами. Верно, ставлен в пору уже торжествующей Церкви, когда, по слову блаженного Иеронима, за место епископов бились до кулаков. Так что здешний насельник, поди, и не помнил или старался забыть своего предшественника — епископа Олимпийского Мефодия, который завершил земную часть жизни мучеником при Максимиане, когда звание епископа не то что не защищало, а сулило последнюю бедность и подвергало смертельной опасности.

Мы стоим в его храме, там, где заточенная Беллерофонтом Химера все напоминает о себе не страшными, вполне домашними огнями. Он доживает свой век среди языческих всполохов, но в размытых остатках фресок все-таки хранит житие мученика, потому что единственное, что различимо, — это крестчатые ризы епископа, такие привычные нам на иконах Святителя Николая.

Ликия окончательно остается позади и теперь уже будет приходить только в снах да всякий раз тонко задевать сердце на отпусте литургии при поминании Святителя Николая — такая теперь навсегда она стала родной.

Мир и меч

Напоследок для отдыха предлагается выбрать — в которой руке? — уже виденный, любимый Клеопатрой, Сиде: юг, море, счастье, храмы Афины, Аполлона, Тихе — или неведомый Сагалассос: горы, холод, снега, неизвестность… Русское сердце, конечно, выбирает, где коня потерять или голову сложить. И мы за Ликией оставляем Памфилию и Писидию и едем в Ликаонию. И все дальше и выше забираемся в горы, где снег языками стекает на дорогу и уже надо красться по самому обрыву, чтобы не испытывать Тихе (богиню Судьбы). Когда приезжаем в Сагалассос, отвычный холод прохватывает насквозь, но жалеть поздно.

Ни души, одна собака долго и лениво лает на нас, пока из дома смотрителя неохотно выбирается человек, чтобы известить о выходном. Но этим нашу группу так не возьмешь. Какие выходные в городах, рассыпанных по голым заснеженным скалам? И он сдается и даже открывает нам недавно раскопанное бельгийцами, которые археологически «арендовали» это место, здание библиотеки. На месте книгохранилища в Пергаме давно свистит ветер в оливах да несколько колонн напоминают, каковы были эти кладези тогда не книг — папирусов, свитков, пергаментов, хранивших до времени, пока библиотека не вспыхнет в Александрии, историю и мысль молодых веков. Здесь зал невелик, но прекрасен — в неизменных мозаичных полах с отдельным «ковром» в центре, в стройной шеренге ниш на лицевой стороне, над которыми в однообразной торжественности выставлены имена «спонсоров» библиотеки, чьи бюсты, очевидно, и стояли в нишах, безглазо внимательные, как все античные бюсты, приглядывающие за теми, кто зачитывается сверх меры.