Тусовщица
Шрифт:
Когда я заканчиваю свой рассказ о том, как однажды напилась, а потом написала об этом в «Хэйр», учась на первом курсе, Саймон возвращается из туалета, нагибается и что-то шепчет мне на ухо. Еще прежде, чем он открывает рот, я точно знаю, что он сейчас скажет. Клянусь, ни одна натасканная на наркотики собака не сравнится со мной, когда дело доходит до попытки вычислить потребителей кокаина.
— Я оставил своему приятелю несколько дорожек на подоконнике над первой кабинкой в мужском туалете, — говорит мне Саймон и подмигивает. — Почему бы тебе не забрать их себе?
Это настолько щедро со стороны Саймона, что я почти даже прощаю ему его ужасные джинсы «Гесс» и это дешевое подмигивание. Я киваю и потихоньку выбираюсь из-за столика.
В мужских туалетах мне приходилось бывать не меньше миллиона раз, но они всегда были пустые, в то время как в женских было полно народу, поэтому я знаю, как зайти туда с таким видом, будто это совершенно обычное дело. Однако у лысого парня, который писает в писсуар, явно в этом отношении опыта поменьше, судя по его шокированному взгляду. Я же просто пожимаю плечами и шепотом говорю:
— В женский ужасная очередь, — запираюсь в первой кабинке, замечаю рассыпанные на подоконнике дорожки и дожидаюсь, когда парень уйдет. Как только он уходит, я достаю скрученную трубочкой купюру, поднимаюсь на унитаз и вдыхаю дорожки. Я испытываю немедленное облегчение, ну или, во всяком случае, нечто похожее на него.
Однако как только я возвращаюсь за столик, со мной начинает происходить нечто странное: такое ощущение, будто я утрачиваю способность говорить. Сначала мне было хорошо, но уже в следующую секунду я не могла выдавить из себя ни слова. Это напоминало то, как я сидела дома на диване, не в состоянии пошевелиться, но сейчас я встревожилась гораздо сильнее, потому что находилась в компании людей, которые не должны заподозрить, что со мной что-то не так. По счастью, Саймон, видимо, ничего не замечает. Он что-то рассказывает, его друзья хохочут, и мне тоже хочется посмеяться, но меня тошнит, а голову будто сдавило тисками, хотя я не очень хорошо понимаю, как это должно было бы выглядеть. Голова раскалывается, мне хочется прилечь, хотя настоящей усталости я не ощущаю.
— Мне нехорошо, — еле-еле выдавливаю я из себя.
Саймон кивает, как будто так и должно быть.
— Кей начинает действовать? — спрашивает он как бы между делом.
— Кей? — переспрашиваю я. И мысленно представляю себе эту букву в алфавите.
Кто-то из друзей Саймона, нечаянно нас услышав, тут же вскрикивает:
— Так вот куда подевался спешл-кей, который ты должен был оставить мне!
Я перевожу взгляд с Саймона на его приятеля, и хотя я мало что соображаю в этот момент, но еще в состоянии провести ужасную аналогию.
— Спешл-кей? — спрашиваю я. Саймон с друзьями вроде как разражаются хохотом, но ощущение такое, будто все звуки в природе выключили, потому что я ничего не слышу. Но даже в таком состоянии я понимаю, что такое спешл-кей: это кетамин, убойный транквилизатор.
— Но… — я пытаюсь объяснить Саймону, что он-то сказал мне, будто это кока, но не могу вспомнить, действительно ли он говорил так или я сама так решила.
— Выйду подышу, — говорю я, Саймон кивает. Отчасти меня оскорбляет то, что он не предложил проводить меня, хотя, по большому счету, я испытываю от этого облегчение. «Мне просто нужно выйти и побыть на свежем воздухе, тогда мне станет лучше», — убеждаю я себя, продираясь сквозь толпу к выходу. Посреди парковочной площадки под уличным фонарем стоит громадный мусорный бак, который и представляется мне идеальным местом для того, чтобы посидеть и отдохнуть.
Какая-то часть моего сознания понимает, что я, видимо, серьезно накачалась, раз выбрала столь отвратное место и это меня не смущает. От бака даже не воняет, что очень странно, так как обычно эта вонь распространяется по всей округе. Я жадно вдыхаю воздух, удивляясь тому, что мне не становится лучше. Потом ложусь и закрываю глаза.
В какой-то момент меня начинает трясти за плечо один из этих мексиканцев, служащих автостоянки. Мои веки начинают трепыхаться, я понимаю, что меня, как одеялом, накрыли грязной коричневой курткой.
— Отвести вас в больницу? — спрашивает он, но я качаю головой. Вопрос кажется мне совершенно нелепым, но, когда он пытается меня усадить, я замечаю, что все вокруг в блевотине. Униженная донельзя, я пытаюсь сесть, но ноги у меня будто парализованы.
— Два тридцать ночи, — произносит парень после потока каких-то совершенно неразборчивых слов, и, взглянув мимо него, я вижу, что меня вовсю рассматривают еще несколько мексиканцев, как какую-нибудь диковину. И вдруг я совершенно отчетливо вспоминаю, что дорожку, которую мне оставил Саймон, я вдохнула примерно в десять часов, и получается, что с того момента прошло достаточно много времени, и это плохо. Я совершенно четко осознаю, что лучше всего мне сейчас пойти домой, но также понимаю, что шевелиться мне сейчас нельзя ни в коем случае.
— Я в порядке, — умудряюсь я выдавить из себя и снова ложусь, только на этот раз подальше от своей блевотины. Мне просто хочется немного вздремнуть.
Глава 12
Меня охватывает разочарование. Почему, ну почему комбинация коки, эмбиена, алкоголя и спешл-кей не сговорились меня прикончить? Почему я не один из тех счастливчиков, которые оказались жертвой несчастного случая и не остались в памяти людей как «самоубийцы», зато в один момент избавились разом от всех своих проблем? Я понимаю, что эти мысли должны повергать в невероятную тоску, и мне даже хочется поплакать, но мне почему-то кажется, что это тоже не стоит моих усилий.
А потом на смену резкому возбуждению приходит столь же неожиданное утомление. У меня такое чувство, будто я допоздна смотрела фильм, и мне очень хотелось узнать, чем он закончится, но я не смогла перебороть усталость и уснула, хотя прекрасно понимала, что так этого и не узнаю.
* * *
Позже в тот день ко мне приходили отец с матерью и еще один человек, который представился доктором Рональдом Рэндом. К этому времени я не только полностью пришла в себя, но даже уже слонялась по палате. Кроме того, мне успели вкратце изложить, что произошло, и эти новости равно оказались неутешительными. А именно: после того, как я полностью отключилась возле мусорных баков, один из служащих автостоянки позвонил в «скорую», за мной приехали и отвезли меня в «Кедры», где хранится моя медицинская карта, которую ведет мой гинеколог. Когда маме позвонили и сказали, что у ее девочки передоз, она связалась с отцом и с этим сморщенным коротышкой доктором и привезла их обоих из Сан-Франциско, чтобы спасать меня.
— Мама, пожалуйста, мы можем поговорить с тобой наедине? — спрашиваю я, как только эта троица появляется в палате. Я буквально сражена этим триумвиратом, у меня такое чувство, будто они все вместе сейчас ринутся в атаку, поэтому я снова бросаюсь на постель и натягиваю на себя покрывало. Мама нервничает больше, чем обычно, она смотрит на меня недоверчиво, будто пытается примириться с той мыслью, что ее дочь — одна из тех девушек, у которых случился «передоз». Она бросает взгляд сначала на отца, потом — на доктора Рэнда и говорит: