Чтение онлайн

Царь глядел на «Окно явлений», где некогда, высоко над своим народом, стоял его отец, раздавая драгоценные подарки или почетные ожерелья. Над окном было вырезано изображение диска Атона — многочисленные лучи расходились вокруг него, словно гибкие руки; некоторые оканчивались изящной ладонью, держащей анх, символ жизни. Однако теперь окно было пусто, не осталось никого, чтобы раздавать или принимать подобные благодеяния.

— Я помню этот зал. Помню огромную людскую толпу и долгое молчание. Помню, как все смотрели на меня. Помню… — Тутанхамон неуверенно замолчал. — Но моего отца здесь не было. Помню, как я его искал. Вместо него был Эйе. И мне пришлось пройти через толпу к той комнате вместе с ним. — Он показал в сторону.

— И что произошло потом?

Тутанхамон медленно зашагал по изображенным на полу громадного зала поблекшим речным сценам, направившись к двери, чья богатая резьба обеспечила термитам роскошное пиршество, и отворил ее. Я вошел вслед за ним в длинную комнату. Мебель и все остальное отсюда давным-давно вынесли; тут царила гулкая пустота давно не обитаемого места. Тутанхамон поежился.

— После этого ничего не было как прежде. С отцом я встретился потом всего лишь раз, и когда он меня увидел, то качал кричать, словно безумный. Схватив стул, он попытался обрушить его мне на голову. А потом сел на землю и принялся плакать и стонать. И это был последний раз, когда я его видел. Понимаешь, он был совершенно безумен. Это была страшная тайна, но я знал. Меня отвезли в Мемфис. Со мной занимались, меня обучали, я жил с кормилицей, Хоремхеб стал моим опекуном. Он пытался быть мне хорошим отцом. Никто больше не произносил имени моего отца, словно бы его никогда не существовало. Мой родной отец превратился в призрак. А потом настал день, когда меня стали готовить к коронации. Мне было девять лет. Меня женили на Анхесенпаатон. Нам дали новые имена. Меня, который всю жизнь был Тутанхатоном, теперь переименовали в Тутанхамона. Она стала Анхесенамон. Имена имеют силу, Рахотеп. Мы потеряли тех, кем мы были, и стали кем-то другим. Мы были словно дети-сироты, ничего не понимающие, потерянные и несчастные. К тому же, я был женат на дочери той женщины, которая, как говорили, уничтожила мою мать. Но тем не менее нас ждал сюрприз, поскольку она очень мне понравилась. И каким-то образом нам удалось не возненавидеть друг друга из-за нашего прошлого. Мы понимаем, что это не наша вина. По правде говоря, она чуть ли не единственный человек во всем мире, которому я могу доверять.

Его глаза заблестели от нахлынувших чувств. Я решил, что не могу больше молчать.

— Кто была ваша мать?

— Ее имя, как и имя моего отца, превратилось в пыль и было развеяно по ветру.

— Кийя, — сказал я.

Он медленно кивнул.

— Я рад, что ты о ней знаешь. По крайней мере, где-то ее имя осталось жить.

— Я знаю ее имя. Но я не знаю о ее судьбе.

— Она исчезла. После полудня она была здесь, а к вечеру просто пропала. Помню, я побежал к сундукам с ее одеждой, и спрятался в одном, и отказывался вылезать, потому что все, что от нее осталось — это ее запах на ткани. Я по-прежнему храню эти сундуки, хотя все меня убеждают избавиться от них. Но я не хочу. Иногда мне вновь удается уловить слабый призрак ее аромата. Это служит мне большим утешением.

— И вы так и не узнали, что с ней произошло? — спросил я.

— Кто скажет мне правду? А теперь все, кто мог бы хранить подобные секреты, мертвы. Кроме Эйе… а он никогда не скажет. Эта загадка останется со мной навсегда. Порой я просыпаюсь среди ночи, потому что она зовет меня во сне — но мне не удается услышать, что она говорит. А когда я просыпаюсь, я снова еще раз ее теряю.

Где-то в темном углу пропела птица.

— Мертвые продолжают жить в наших снах, верно ведь, Рахотеп? Их вечность — здесь. До тех пор, пока живы мы.

И он мягко постучал пальцем по виску, глядя на меня золотистыми глазами.

Двумя днями позже могучие течения Великой Реки вынесли нас к южным владениям Мемфиса. Древние некрополи, выстроенные на границе с пустыней выше пахотных земель, и вечные храм и пирамида Саккары — первые великие сооружения в Обеих Землях — находились немного выше, на плато, и были не видны. Симут описывал и другие монументы, что лежали дальше к северу, но их мы также не могли видеть с реки: сияющие белые пирамиды Хуфу и его цариц, более поздний храм Хоремахета, а также великого Сфинкса, возле которого Тутмос IV воздвиг стелу Сна, на которой высек клятву очистить Сфинкса от наступающих песков, если станет царем — что и в самом деле произошло, хотя тогда у него не было законных прав претендовать на трон.

По сравнению с огромной столицей, медленно раскрывавшейся перед нашими глазами, Фивы вдруг показались маленьким поселением. Мы плыли довольно долго, глядя на множество отдельных храмовых комплексов, на обширные кладбища, граничащие на западе с пустыней, на предместья, где селился средний класс, и на кварталы бедноты, эти трущобы человечества, хаотические скопления лачуг, протянувшиеся в сторону бесконечной зелени полей. И повсюду, поднимаясь над низкими жилищами, вздымались белые стены, ограждавшие храмовые территории.

В окружении вышедших нам навстречу кораблей и барж, а также мелких частных парусных лодок и яликов, «Возлюбленный Амоном» вплыл в главный порт. Многочисленные причалы выдавались в реку вдоль всего порта; здесь стояли торговые и военные корабли из многих стран, с них сгружали на берег огромные штабеля драгоценной древесины и горы руды, строительного камня и зерна. Тысячи людей теснились на длинных мощеных дорогах, тянувшихся вдоль Великой Реки. Рыбаки забывали о своих сетях, глазея на великолепие царского корабля, с их рук и неводов капала вода, а улов трепыхался и бился, блеща серебром и золотом, на дне маленьких лодок. Чумазые портовые рабочие, стоя в своих лодках по колено в кучах зерна или на плитах грубо обтесанного камня, разглядывали царскую барку. Дети, подхваченные на руки родителями, махали с переполненных паромов. Все новые зрители, привлеченные шумом, выходили из мастерских, складских помещений и лавок.

Тутанхамон подошел к занавеси, закрывавшей вход в его покои. Жестом он велел мне присоединиться к нему. Он нервно поправлял свою одежду — на нем было его белое царское одеяние, а на голове сверкала Двойная корона.

— Я хорошо выгляжу? — спросил он едва ли не застенчиво. — Я должен выглядеть хорошо. Последний раз я был в Мемфисе много лет назад. И столько времени минуло с тех пор, как я видел Хоремхеба! Он должен увидеть, насколько я изменился. Я больше не мальчик на его попечении. Я — царь!

— Господин, в этом не может быть никаких сомнений.

Тутанхамон удовлетворенно кивнул и затем, прежде чем выйти на солнечный свет, как-то подобрался, словно великий актер перед выступлением; его лицо, осененное короной, обрело выражение абсолютной убежденности, которого там не было мгновением раньше. Видимо, напряженность момента и предъявляемых к нему требований выявили в молодом царе его лучшие черты. Аудитория позволяла ему раскрыться — и, несомненно, большего числа зрителей, чем сейчас, у него никогда не было. Дрессировщик передал царю поводок молодого льва, и Тутанхамон шагнул вперед, выходя к свету Ра и реву приветствий. Я видел, как он принял ритуальную позу, означающую власть и победу. Будто по команде, лев издал громовой рык. Толпа, которая не могла видеть, что к этому героическому деянию зверя побудил укол копья в руке ревностного надсмотрщика, разразилась еще более громкими и восторженными криками, словно была уже не скопищем отдельных людей, но одним огромным существом.

Спектакль, которым нас встречали на набережной, был тщательно спланированной и намеренной демонстрацией военной мощи столицы. Насколько хватало глаз, вымуштрованные войска выстроились бесчисленными безупречными шеренгами, и отряд за отрядом маршировал по сверкающей арене; каждый был назван именем бога, покровительствующего той области, из которой набирались рекруты и офицеры. Между ними провели тысячи военнопленных, в кандалах и с накинутыми на шеи веревками, вместе с их женщинами и детьми: ливийцы в плащах, с косицами на висках и козлиными бородками, нубийцы в юбках, сирийцы с длинными остроконечными бородами; все — в принужденных позах повиновения. Сотни великолепных лошадей — военная добыча — плясали, переступая изящными копытами. Представители покоренных государств падали на колени, моля о снисхождении, о глотке жизни для своих народов.

И там, в центре этого столпотворения, в солнечном сиянии, возле пустого трона, замерла одинокая фигура, и вид был такой, будто все представление устроено для нее. Это и был Хоремхеб, главнокомандующий армиями Обеих Земель. Я узнал его по тому, как он стоял, ожидая нас, — прямой как палка, неподвижный как темная статуя.

Тутанхамон не торопился. Словно бог, он заставлял всех ждать, продолжая наслаждаться приветственными кликами; а тем временем пожилые послы пошатывались от жары, люди в толпе, задыхаясь от духоты, подзывали торговцев водой и фруктами, городские чиновники потели под бременем своих регалий. Наконец, в сопровождении Симута и фаланги личных телохранителей, царь соизволил ступить на сходни. В толпе возобновились крики приветствия и преданности, а сановники встретили Тутанхамона ритуальными жестами признания и почтения. Со своей стороны, царь абсолютно ничем не выказывал, что замечает всю эту шумиху, словно бы для него она была иллюзорной и несущественной.