Чтение онлайн

Приняв меч из рук какого-то воина, Друст поставил его вертикально, подался вперед, небрежно наваливаясь на рукоять, и чуть ли не будничным тоном обратился к римлянам:

– Да, я говорил, что его смерть не будет позорной. Но я не обещал, что она окажется быстрой.

Развернувшись, он воткнул клинок в живот распяленного перед ним декуриона и тут же выдернул, увлекая за собой вонючий фонтан крови и внутренностей. Глухой рык боли сорвался с губ пленника, тело задергалось в безжалостных веревках. Лициний выкрикнул в набрякшей тишине, поднимая голос до командных высот:

– Декурион Кир!

Мятущееся тело словно одеревенело, черты исказились судорогой агонии, но внимание Кира оказалось теперь прикованным к лицу его командира.

– Декурион Кир, ты умираешь с честью на глазах своих товарищей, от руки жестокого и беспощадного врага. За мужество и стойкость ты заслуживаешь самого высокого уважения. А теперь, стоя на краю, скажи: чем ты купил такую поблажку?

Он не отрывал воспаленных глаз с лица погибающего человека, взглядом приказывая тому отвечать. Кир раздвинул губы, показывая плотно стиснутые от боли зубы, и, прежде чем заговорить, сделал судорожный вдох.

– Трибун!.. Я рассказал ему… про тунг…

Друст развернулся, вонзил меч в горло римлянина, и тот захрипел, утопая в остатках собственной крови, которая заливала сейчас его легкие. Он умер через несколько секунд, тщетно заглатывая воздух. Царь вениконов отвернулся от трупа и уставился вниз, на римских офицеров. Лицо его было забрызгано чужой кровью, лоб избороздили морщины разочарования и недовольства.

– Очень умно, трибун. То есть он либо выболтал бы нечто важное, либо все равно пришлось бы затыкать ему глотку раз и навсегда… – Друст пожал плечами, и гримасу раздражения заменила легкая улыбка. – Ну да ладно. Главное, тайна все равно осталась при мне. А у тебя, трибун, и у всех твоих псов есть время досчитать ровно до сотни. Катитесь прочь от моих стен!

В десятке миль севернее места утреннего побоища сборный отряд свернул с тракта и принялся обустраивать лагерь для ночлега. Когда – уже в сумерках – закончили обваловку, а люди получили ужин, Скавр созвал офицеров на чашу вина. Кануций припозднился из-за каких-то неурядиц в одной из центурий, зато тунгры прибыли оба, хотя, при всей их расторопности, трибун Ленат оказался проворнее. Устроившись с винным кубком в руке вне стен душной палатки, примипил Фронтиний неприязненно покосился на закатное небо и обменялся взглядом с Нэуто, качая головой.

– К рассвету польет…

Его соратник кивнул с мудрым видом.

– Да. Надо бы скомандовать отбой чуть пораньше, денек предстоит нелегкий.

Скавр вздернул бровь, но от комментариев воздержался, позволив Ленату угодить в ловушку, расставленную ветеранами.

– Вы хотите сказать, что по одному только виду небосвода способны угадать завтрашнюю погоду?

Фронтиний с готовностью кивнул, сохраняя невиннейший вид.

– Ну конечно, трибун. С таким опытом службы на границе, как у нас, никаких природных загадок уже не осталось. А сейчас, с вашего разрешения, коллеги…

Он допил остатки вина и поднялся. Нэуто, следивший за выражением его лица, тоже потянулся за шлемом и встал.

– Да, трибун, прошу простить и меня. Впереди еще целую когорту укладывать на ночлег, да и к интенданту надо заглянуть, вытряхнуть из него новую пару сандалий.

Ленат вскинул ладонь, останавливая уходящих, и запротестовал:

– Нет уж, не так быстро, пожалуйста! Вы и вправду умеете читать вот это? – Он показал на облака, чьи края были подернуты червонным золотом солнца, катившегося к западному горизонту. – Я вот вижу только пару-другую туч на фоне заката. Объясните, в чем тут секрет?

Примипилы переглянулись, затем, сделав многозначительную паузу, Фронтиний пожал плечами и обратился к офицеру Двадцатого легиона:

– Хорошо, трибун, мы откроем тайну, но ты должен поклясться, что никому об этом не расскажешь. Не хватало еще, чтобы каждый встречный и поперечный разбирался в предсказаниях погоды на имперской границе…

Вскинув бровь, он выжидающе смотрел на Лената, пока тот не кивнул с самым торжественным видом.

– Обещаю!

Примипилы придвинулись, знаком попросили трибуна подняться со стула и обступили его, как заговорщики. Фронтиний без улыбки уставился Ленату в лицо, словно давал ему оценку.

– Секрет предсказания погоды в этой проклятой стране очень прост, пусть и ведом лишь горстке людей. Передавая этот секрет, мы как бы принимаем тебя в тесное братство избранных. Клянешься ли ты навсегда сохранить тайну?

Ленат жадно кивнул, явно не в силах сдержать любопытство. Фронтиний переглянулся со своим коллегой, и Нэуто с не очень одобрительным видом дернул плечом.

– Пожалуй, можно довериться римскому трибуну, человеку, знающему, что такое честь… Ну хорошо. Секрет предсказания погоды на границе… Ты точно-точно никому не выболтаешь?

– Старшие центурионы Фронтиний и Нэуто! У меня в голове уже вертится фраза «или отлей, или прочь от горшка». Вы, помнится, давеча какие-то важные дела упоминали?

Офицеры-тунгры кивнули раздраженному Скавру, дескать, все понятно, и обернулись к трибуну, который тоже корчил мину высокомерного недовольства. Фронтиний понизил голос до шепота, едва заметно покачивая головой:

– Он брюзжит, потому как ему-то мы этот секрет отказались открывать.

Скавр, не отрывая взгляда от свитка, промолвил:

– Слышу-слышу. Заканчивайте поживее.

– Ну хорошо. Так вот, трибун, секрет предсказания погоды…

Ленат затаил дыхание и подался вперед.

– Вон то дерево видишь?

Сбитый с толку заурядностью вопроса, Ленат проследил за рукой примипила, который показывал на одиноко растущий дуб на горизонте.

– Да. Вижу. Конечно, вижу!

– Сколько до него, можешь сказать?

– С полмили?

– Превосходно. Так вот, если ты видишь то дерево – или, если на то пошло, любой предмет на таком расстоянии, – значит, дождя нет.

И он уставился на молодого офицера с невинным выражением, поджидая ответа.

– Ну-у… Это понятно.

– Замечательно. Итак, если то дерево видно, стало быть, дождь не льет. С другой стороны… – Он многозначительно поднял палец. – Коллега?

Нэуто важно кивнул, принимая эстафету.

– Если дерево видно и дождя нет, то он начнется в ближайшие часы.

Старшие центурионы с минуту стояли в торжественном молчании, не сводя глаз с трибуна. Ближе к вечеру они признались своим офицерам, что Ленат вполне добродушно отнесся к розыгрышу.