Чтение онлайн

– После того как я использую маску, – сказала я, – я чувствую себя чище, легче. Более свежей. Через месяц омертвевшие клетки сойдут с моей кожи, под ними останутся более сочные клетки. Тогда я буду ближе к той, кто я есть на самом деле.

– Ты выглядишь намного старше них, – Она взяла коробку и поднесла ее к моему лицу.

– Я – это не мои морщины, – пробормотала я.

Девушка отложила фотографию Муна, а затем просмотрела фотографии других парней. У нее сложилось впечатление, что на фотографиях изображено то, чего можно достичь при успешном прохождении программы ухода, и она хотела знать, на кого из мальчиков она в итоге будет похожа. Я вскрыла две упаковки: угольную маску для нее и маску с алоэ вера для себя. Там были отверстия для глаз, рта и носа. Она запрокинула голову, и я приклеила черную маску к ее лицу, потянув за уголки, чтобы волшебная формула хорошо распределилась.

Мы продолжали разговаривать в пустом театральном зале и старались как можно меньше искривлять губы, чтобы маски оставались на месте. Моя собеседница попросила называть ее О, «как букву». Этот звук составлял первый слог ее корейского имени, которое она отказалась раскрыть полностью. Она использовала букву О как изобразительное выражение своей надежды расшириться со всех сторон до бесконечности, и телом, и духом. Когда она спросила, какой буквой я хотела бы быть, я выбрала N. Если два зубца буквы M, словно две ноги, идеально передавали устойчивость Муна, то будто бы одноногая буква N должна быть мной, шатающейся.

– В любом случае, – сказала О грустным голосом, – какой смысл мне знать твое имя, если у тебя даже лица нет?

Казалось, что ее глазами на меня смотрит обугленный валун.

– Не дай себя одурачить, – ответила я. – Здесь, внизу, под маской, есть лицо.

– Это, должно быть, похоже на бал-маскарад, – задумалась О. – Это, должно быть, романтично. Но, честно говоря, ты выглядишь отвратительно в этой маске. Как будто ты выглядываешь из-за своего собственного лица.

– А когда я не выглядываю из своего собственного лица? – спросила я.

– Я начинаю верить в то, что эта маска – просто еще один отслаивающийся пласт твоей кожи. Там, под ней, раны. Мне пришлось бы подождать, пока твоя кожа снова отрастет и затвердеет. Только тогда я смогла бы поцеловать тебя в щеку.

О наклонилась, чтобы проверить свою теорию. Когда она была в дюйме от меня, она остановилась. И вздрогнула.

– Ты пахнешь как прекрасное дерево, но выглядишь как пациент отделения неотложной помощи, который уже никогда не будет прежним.

Мы мчались по городу в темноте ночи на белом мопеде О. Мы решили много времени проводить друг с другом, до тех пор, пока один из нас не нанесет другому удар в спину.

– Но если ты это сделаешь, я уверена, у тебя будет для этого веская причина! – крикнула я ей через плечо.

– Аналогично! – крикнула О. – Я счастлива, что мы достаточно доверяем друг другу, чтобы сделать возможным предательство. Не так уж много людей могут воткнуть мне нож в спину, даже если они хотят этого.

Я крепче сжала ее талию и заглянула через ее правое плечо. Мы все еще были в масках. В маленьком зеркале заднего вида я видела, что маска О высыхает и сворачивается по краям, обнажая ее подбородок. Но мне казалось, что я вижу ее шею, а не лицо, как будто ее лицом могло быть только то, что скрыто за маской.

Я понятия не имела, где мы находимся. Пока мопед на большой скорости приближался к месту, где мы могли бы поужинать, город раскрывался с безжалостным изобилием, открывая один многолюдный район за другим, гущу ослепительных деталей.

Когда я почувствовала, как желудок О сжался от голода под моими руками, в мое сознание, прямо под кожу, закралась еще одна мысль. Я ничего не понимала. В тот момент я переживала свое замешательство не как мерзкое внешнее давление – способное нарушить мое равновесие и ослабить меня, – а как тот опыт, который необходимо пропустить через свое тело. Свет огней на противоположной стороне дороги становился все ярче, и, когда показалось, что мои глаза, сваренные, словно яйца, больше не смогут выносить его, огни внезапно исчезли. Так огни воссоздали процесс тотального существования и полного небытия.

– Ты так хороша в быстрой езде! – крикнула я.

– Управлять мопедом – самая простая вещь в мире! – ответила О. – Сосредоточь свой взгляд на одной точке на горизонте. Не смотри больше никуда. Если в тебя вот-вот врежется грузовик, не обращай на это внимания. Если с неба падает самолет, не обращай на это внимания. Смотри прямо перед собой и выжимай максимум мощности. Не меняй курс. Мир изменится для тебя. Ты находишься в центре вселенной. Ты не можешь сделать ни одного неверного движения.

Мы были без шлемов, полагая, что, если мопед налетит на препятствие и нас отбросит, как ракеты, мы должны просто удариться о тротуар и взорваться. Когда мы, два всадника в масках, выехали на людную улицу, прохожие уставились на нас, раскрыв рты. О остановила мопед, сорвала с себя маску и сердито посмотрела на них в ответ. Она выглядела так, словно работала в угольной шахте. Ее перепачканное лицо было еще далеко от того, как должна выглядеть нормальная кожа, но пешеходы, казалось, испытывали облегчение от самого того факта, что она показала лицо.

Вдоль улицы тянулись магазины одежды и продуктовые лавки, их товары были выставлены на всеобщее обозрение. Повсюду было так много всего одинакового. Но общий вид создавал зрелище красочного беспорядка, в котором я замечала случайные детали, включая мистическую пустоту, появлявшуюся на миллисекунды в глазах людей, когда они отворачивались от своих друзей и опускали взгляд на телефоны.

Я слезла с мопеда и перешла улицу. На земле лежала картонная фигура Муна в натуральную величину. Он был изображен стоя и махал рукой. Рядом стояли четверо других парней, охранявших вход в косметический магазин. Все были в кардиганах пастельных тонов и белых масках для лица, точь-в-точь как у меня. Конечно, только Мун обладал телесной диалектикой, чтобы знать, как вставать, и в то же время, как ложиться.

– Кто это? – спросила О, подходя ко мне.

– Это Мун, – ответила я.

– Но как ты можешь это утверждать?

Я не успела остановить ее. О наклонилась, ущипнула Муна за голову сбоку и сорвала верхний слой картона. Вместе с ним оторвалась большая часть его лица. Под ней была только коричневая гофрированная бумага. В ужасе от того, что она натворила, О повернулась ко мне, зажав лицо Муна двумя пальцами. Она была не в силах отпустить его, несмотря на то что находила это отвратительным. В этот момент из магазина вышел мужчина в форме, схватил картонную фигуру и бросил ее в кузов фургона, припаркованного у обочины. Мы с О заглянули внутрь: там было еще больше картонных фигур Муна, рядом с разорванными плакатами и засаленными коробками из-под пиццы с его изображением.

– Его убирают отовсюду, – ошеломленно сказала О. – Смотри, вот настенный календарь с Муном на предстоящий год. Его стирают даже из будущего. Что случилось? Почему тебе больше не разрешают с ним видеться?

– Он ушел из группы, – ответила я. – Возможно, он больше никогда не появится на публике.

– Значит, тебе больше некого любить?

– Мне никогда не нравились такие проявления Муна.

– Тогда что же осталось? – О настаивала. – Какие качества Муна правильные? Ты должна найти верный вариант, прежде чем уничтожат и их тоже.