Чтение онлайн

— Я у нее то же самое спросила, — кивнула я, — А она смотрит на меня так весело: «Ну да, характер у меня если и сахерный, то только от слова хер!»…

Дорик с Бором снова захихикали. Было уютно. Весенняя гроза за окном, мы все на кухонке байки травим, чаи распеваем. Только графика нашего не хватает! И было бы совсем чудесно.

Будто услышав мои молитвы, в дверь постучали. Я почему-то была уверена, что там именно он. Ну потому что это было так правильно и к месту. Ева пошла встречать, и я тоже выползла в коридор и радостно улыбнулась подмокшему графу, стягивающему плащ. Он посмотрел на меня сурово и даже немного зло, а потом, судя по всему, превозмогая яростное внутреннее сопротивление, приподнял приветственно уголки губ. Брови при этом были сурово сведены на переносице. Я расхохоталась и за рукав потянула его на кухню.

Заходя, он наклонился к моей макушке и принюхался. Вскинул брови.

— Шура, я тебя поздравляю, — а потом повернулся к Рашу, — А тебе искренне сочувствую. Как ты так так вляпался, не мальчик уже вроде?

Я ткнула придурка локтем в живот.

— Он самый счастливый мужчина на свете. Ему только позавидовать можно — такую женщину отхватил!

Раш хрюкнул в кулак и закивал.

— Самый счастливый!

— Вот и умница, — серьезно сказала я, — А ты не пудри ему мозги!

— Прости, больше не буду, — так же серьезно ответил граф, — Это же твоя зона ответсвенности.

Ева прикрыла рот ладошкой и отвернулась. А Дор с Бором тактичностью не отличались, и скалились без стеснения. За окном громыхнуло и полило с новой силой. Ева поставила чайник, чтобы вскипятить еще воды.

Именно это утро я потом буду вспоминать апогеем своего счастья в этом городе. В городе, который навсегда останется для меня особенным местом, подарившим мне близких людей, а вместе с ними — ту самую осмысленность. Это не значит, что я только здесь, только в этом моменте, и была по-настоящему счастлива, но все-таки это отпечаталось в разуме чем-то особенным. 

Самые восхитительные моменты обязательно с той или другой стороны оттеняются дерьмецом. Так мне сказал однажды дядя Воська. Вот как это было, очень по-дядевосевски, если так подумать:

— Дядь, мне идти пора! Ну правда…

— Не отпущу, пока не расскажу! Ну куда ты дергаешься, егоза… Сиди смирно! Мудрый старец расскажет тебе мудрую истину. Внимай же, дитя дурное! Маялся я, значит, вчера с животом… Ну просто ужасть! Ну просто натуральная ужасть! Такие рези, такие боли, такая тяжесть… Не рыгнуть, не пернуть бедному дяде Восе… Застряло во мне — и ни с одной стороны выходить не хочет гадость… И так плохо, что аж реву! Весь день плохо, что в какой-то момент думаю: «Ну все, время твое, старый пень, отправишься ты в Ее чертоги…», и тут — чудо!..

— И откуда пришло чудо — сверху или снизу?

— Снизу — но да то не важно! Освободился от этой тяжести, от этой гадости — вот что важно. И вот ты знаешь, никогда в жизни я таким счастливым, истинно счастливым, таким просветленным, таким окрыленным и таким жизнелюбивым не был. Всегда какая-то суета, какие-то мысли, какая-то дурость… А тут — отпустило, и ты только об одном думаешь: как хорошо! Воздух никогда таким вкусным не был, небо — таким голубым… Все вокруг было так красиво, так правильно, а я — абсолютно счастлив. А все оттого лишь, что не больно. Какое это счастье, когда просто не больно?.. Часто ты об этом думаешь?

— Не особо.

— То-то и оно! Вот подумай. Чем чернее ночь — тем светлее утро. А самые восхитительные моменты обязательно с той или другой стороны оттеняются дерьмецом.

Эти ночь и утро были особенно восхитительны, наверное потому, что дерьмецом их оттенили с обеих сторон.

Время в этот день вело себя совершенно чудно — то замедлялось и тянулось, будто смола, то бежало, что не уследишь. Вот оно замедляется, когда я вдруг замечаю у Раша родинку за ухом и почему-то не могу перестать на нее смотреть — может даже в этот момент время остановилось, не могу сказать точно. Вот залетает золотая искорка и приземляется у Раша в руке емкой запиской, он как в замедленной съемке бледнеет, все радость будто стекает с его лица вместе с красками — и время вдруг срывается.

Я за временем не успела — слишком быстро. Он подскакивает, что-то командует, собирается, и только когда он уже бежит к двери, я хватаюсь за него и спрашиваю: «Что случилось? Что такое?.. Что?», а он говорит графу, что мы сегодня сидим дома и никуда не выходим, и что он отвечает за нас головой. Я оборачиваюсь к графу — все еще слишком медленная для этого куда-то торопящегося времени — и вот уже в доме остались только я, Ева и граф.

Иду к двери, потому что с той стороны Раш, какой-то неприятно-испуганный. Точнее мне неприятно, что он испуганный. Но в любом случае, он с той стороны, значит и мне туда?

Но граф тянет меня назад, я смотрю удивленно.

— Он попросил нас сидеть дома. Ему так будет спокойнее.

Я киваю. Ладно.

Смотрю на его неправдоподобно красивое нахмуренное лицо, и время снова замедляется. И тянется, тянется, тянется. Мы сидим и чего-то ждем. Сидим в гостиной: два хмурых хмурика и Ева, которая поит нас чаем со сладостями и пытается поддерживать видимость беседа. И все такое вязкое, и это длится просто бесконечность — не меньше. Я гипнотизирую часы и стучу пальцами по подлокотнику — этот звук отчего-то успокаивает.

В комнату залетает искорка, и время снова вскачь. Мы все будто оживаем, подскакиваем.

— Что там?! — спрашиваю, чуть не залезая на графа, чтобы прочитать записку в его руках, — Ну что?!..

«Ищем похищенного мальчика. Скорее всего не найдем. Но ищем. Надо. Д и Б»

В этот раз за временем я успеваю. Оно бежит — и мысли в голове складываются ему вровень, не отставая.

— Что за мальчик? — хмуриться граф.

Внучатый племянник Раша. Полагаю тот, который не наследник. Иначе так и написали бы — наследник. Ну или принц. А не мальчик. Мальчик — это человек. А как еще назвать человека, хоть триста раз он сын Императора? Другого дорогого Рашу мальчика во дворце, полагаю, нет — значит он.

Я молчу, не отвечаю. Ева мнется. Граф оглядывает нас и делает вид, что не задавал вопроса. И снова время выдыхается, и снова мы сидим и ждем. Ждем, ждем, ждем. За окном все льет, капли барабанят по дороге, а я барабаню пальцами по подлокотнику. Из-за туч темно, хотя еще утро… нет, уже обед… так вот, темно. Но иногда небо рассекают вспышки молнии, и небо будто разрывается с диким грохотом. Капли, пальцы, стрелки часов — звуки сливаются в одно. А мы ждем.

В какой-то момент напряжение отпускает. Ну потому что всерьез сидеть с подобающими ситуации угрюмыми и напряженными рожами, и таким же душевным состоянием просто невозможно. Потихоньку мы начинаем переговариваться и — нет, не перестаем волноваться, но — напряжение потихоньку притупляется. Но время все такое же медленное, никуда не торопится, а от того, что занять себя абсолютно нечем — или скорее любое занятие, кроме сосредоточенного волнения и трагического ничегонеделания кажется чем-то неуместным — время идет еще медленнее. Но мы потихоньку возвращали его в нормальный ритм натянутыми разговорами.

И вот снова. Медленно, медленно.

А потом дверь не отворилась, буквально откинулась, с грохотом, впуская ветер и топот сапог, разогнавших снова время. И оно опять бежит, и я опять только куски выхватываю, общую суть. А подробности потом и не вспомню, просто не успеваю запомнить. Бор с Дором вваливаются, мы подскакиваем, высыпаемся все беспокойной гурьбой в прихожую: «Ну что?! Что?», потом той же гурьбой обратно на кухню. Раша нет. Дор с Бором не радостные. Мальчика нет. Не нашли. Не найдут. Потому что его больше нет. Первый Советник под стражей. Предательство. Приговор. Император… Да кому какое дело до Императора?! Пусть вертится Император со всеми своими советниками вместе взятыми!.. Где Раш?