Чтение онлайн

— Я знаю, где ты живешь. Знаю, где работает твой отец…

— Я… никому… не скажу… — прохрипела я, едва проталкивая слова сквозь сжатое горло.

Его пальцы сжались сильнее. Воздух покинул легкие, перед глазами темнело.

— Ты обещала уехать из штата, — прошипел он, сверля меня взглядом. Я отчаянно закивала, чувствуя, как теряю сознание. Его голос стал острым, как бритва: — Если посмеешь вернуться в Серпентайн-Хилл, крольчонок, я превращу твою жизнь в сущий ад. Ты меня поняла?

Я могла только хватать ртом воздух, силы покидали тело.

Внезапно его ладонь отпустила мою шею. Я рухнула на колени, жадно глотая воздух, кашляя и прижимая руки к саднящему горлу.

— Я поняла... поняла, — хрипела я, дрожа, как осиновый лист.

Тени леса поглотили его фигуру. Он исчез бесшумно, будто растворился в ночной темноте. А я осталась лежать на холодной земле — с прерывистым дыханием и пониманием того, что этот кошмар навсегда останется в моей памяти. Он уже оставил вечный след в моей душе, словно незаживающая рана.

Комната утопает во мраке, лишь бледный лунный свет просачивается сквозь щели в шторах. Монотонный ритм Heathens от Twenty One Pilots заполняет пространство, пульсируя в унисон с моим бешено колотящимся сердцем. В неистовом порыве я молочу по боксерской груше, пытаясь высвободить скопившееся внутри напряжение. Пот струится по лицу, смешиваясь с острой болью в отбитых костяшках.

Минула неделя с тех пор, как она исчезла из университета и перестала отвечать на мои сообщения. Первоначальное раздражение переросло в беспокойство, и в груди поселилось гнетущее чувство тревоги.

Почему я так взвинчен?

Почему, черт возьми, мне вообще не плевать, что с ней происходит?

То, что начиналось как простое задание — всего лишь приглядывать за ней — превратилось в нечто, вышедшее из-под контроля. В голове царит полный хаос: я не могу избавиться от клубка мыслей, где каждая нить ведет к ней. Необузданное желание быть рядом поглотило меня целиком, и я тщетно пытаюсь его отрицать.

Врубаю музыку на максимум, пытаясь заглушить мысли. Боксерская груша принимает на себя мою ярость, и каждый удар воскрешает в памяти ее лицо, искаженное ужасом, когда она лежала на земле в той проклятой чаще. Сука, она даже не подозревает, что это был я, и чуть не позволила мне овладеть ею прямо там, среди гребаных деревьев. Одна мысль о том, что она могла отдаться другому, приводит меня в бешенство. Два года назад я бы без колебаний трахнул ее у дерева, как последний ублюдок.

Почему я этого не сделал?

Внезапно музыка превращается в какофонию, разрывающую мозг. Резко выключаю ее, и наступает тишина — тяжелая, как истина, с которой я не желаю мириться. Смотрю на грушу — злость трансформируется в ненависть к самому себе.

Что за херь я творю?

Хватаю телефон и просматриваю отправленные сообщения — все доставлены, все проигнорированы.

Нахуй.

Схватив черную футболку с кровати, натягиваю ее, беру шлем и выхожу из комнаты. Субботняя ночь, в братстве начинается первая вечеринка нового семестра. Грохот музыки сотрясает стены особняка. Спускаясь, игнорирую любопытные взгляды и приветствия. Замечаю Джимина у входа: он что-то шепчет на ухо девушке, та улыбается и уходит, а он направляется ко мне.

— Думал, ты не спустишься, — замечает он, глядя на шлем в моей руке. — Только не говори, что собрался к ней.

— Ладно. Я не к ней, — отвечаю, выходя из дома. Даже сквозь рев басов слышу его шаги позади.

— Лавли никому ничего не расскажет. Прошло почти два года, Мэд. Больше нет необходимости ее запугивать, — говорит он, пока я сажусь на мотоцикл и встречаюсь с ним взглядом.

— Я сам решу, Джим, — опускаю забрало шлема. — Мне нужно лишь убедиться, что с ней все в порядке. Я не собираюсь причинять ей вред.

Он качает головой с таким выражением, будто ненавидит саму эту идею, и отступает. В его глазах читается безысходность.

Двигатель взревел, я тронулся с места, а Джимин остался стоять, провожая меня взглядом.

Холодный ветер хлещет по лицу, руки жжет, но это даже хорошо — хоть какое-то временное облегчение.

Добираюсь до дома Лав. Снимаю шлем и оглядываю особняк у самой кромки леса. Тени деревьев словно живые тянутся к дому.

Черт, как у нее хватает смелости жить в этой глуши? Да и какая смелость — у нее просто нет выбора. У того ублюдка Джорджа была возможность поселить ее в безопасном месте, но он отказался, хотя там полно свободных комнат.

Тусклый свет звезд освещает дорожку к дому. Кругом тишина, в окнах нет света. Стоило мне ступить на ступеньку, как сработал датчик движения. Вспоминаю, как в первый раз это напугало меня чуть ли не до усрачки. Нажимаю на звонок — звук гулко разносится в ночной тишине, но никакого ответа. Нажимаю снова и снова. У Лав нет друзей, кроме того придурка Девона, от которого я пытаюсь ее отвадить с самого ее приезда.

Никакой реакции. Нахуй. Вхожу.

Ввожу код, и щелчок замка подтверждает, что дверь открыта. После того как я уже бывал здесь, она даже не сменила комбинацию. Учиться на кибербезопасности и использовать такую устаревшую систему — просто смешно.

Захожу внутрь. Темно, я осторожно продвигаюсь к лестнице. В воздухе витает запах чистящего средства. В груди кольнуло чувство вины. Но после звонка Корбина из тюрьмы кровь застучала в висках.

Я предупреждал ее больше никогда не возвращаться.

Она все равно вернулась.

Я говорил, что стану для нее личным адом.

Она не поверила.

Я приближаюсь к ее спальне. Дверь широко распахнута — внутри пусто, матрас убран. Двигаюсь дальше. Прохожу мимо комнаты с фиолетовым шкафом — там тоже никого нет.

Где же ты, мой крольчонок?

Дохожу до конца коридора и поворачиваю направо. Вижу дверь с прибитым номерным знаком и табличкой «НЕ ВХОДИТЬ». Должно быть, это комната Тайлера. Замираю, сжимая дверную ручку. Бог знает, какой я ублюдок, и место в аду мне уже обеспечено. Но, честно говоря, мне все равно. Главное, чтобы с ней все было в порядке.

Осторожно приоткрываю дверь. На прикроватной тумбочке горит лампа, мягкий золотистый свет заливает угол комнаты. В этом свете ее лицо выглядит умиротворенным. Она спит.

Бесшумно вхожу, приближаюсь и присаживаюсь на край кровати. Изучаю каждую черту ее красоты. Черные, как эбеновое дерево, волосы разметались по подушке, выбившиеся пряди падают на лицо. Белоснежная кожа светится в свете лампы, подчеркивая нежные очертания сердечком очерченных губ, изящный изгиб бровей и точеный нос. Черт, она словно произведение искусства, а не простой человек.

Пропускаю прядь ее волос между пальцами. Она не двигается. Прикусываю губу и поднимаюсь. Джимин прав: она, возможно, никому не расскажет, но ее нужно держать подальше от Девона и Корбина. Этот ублюдок, сидя в тюрьме, только и мечтает все ей выложить, лишь бы посмотреть, как все рушится.