Чтение онлайн

– Ты не хотел, ты… – срывается голос, мутнеет перед глазами, вина буром сквозь тело прёт, перемалывая внутренние органы в фарш. – И я… не планировала, Паш, не замышляла, в моменте, с безнадёги какой-то, на эмоциях… не смогла признаться потом, испугалась, до сих пор боюсь… ты же говорил, не один раз, много, постоянно, всем!

– Дура ты, Линда… дура беспросветная… я говорил, но совсем не то, что ты услышала… говорил только, что от случайной не хочу. Когда ты вдруг случайной стала? М? Когда, объясни мне?.. Не вместе, но и не чужие ведь. Блядь, не чужие же были!

– Пашка… – стискиваю его бёдра, шею обвиваю, лицо зацеловываю, рыдаю, остановиться не могу. – Прости меня, прости, Паш…

Такие вихри по телу гуляют, такими водоворотами закручивает, что дурно делается. Шатает, штормит… что я наделала?! Что натворила… ребёнка собственного без отца оставила, в него всю обойму своих страхов безжалостно разрядила, себе жизнь испоганила! Хоть бы и не было семьи, хоть и не мой, её же, её! Безраздельно, безвозвратно, полностью!

– Хотел, не хотел, похер уже, неважно. Она есть, она существует, она – часть меня. И она никогда не назовёт папой чужого мужика, уяснила? – тихо, хрипло, зло.

– Да, Паш, да! Прости, прости, прости… – тарабаню задушено, своими губами его ищу, но он увиливает, отворачиваясь. – Паша…

– Ты воровка, Линда. Подлая воровка. Ты два года у меня украла.

– Паша…

– Замолчи.

Доходит до стены, прислоняет меня к ней спиной и продолжает начатое.

Беззвучно.

Ни слова, ни стона. Как я с ним… Давит эта тишина, прерываемая лишь надрывным дыханием, хочу, чтобы бормотал свои глупости, пошлости свои, обезличенные пусть, обобщённые, как с остальными, как с одной из череды прочих, только не молча.

– Паш…

– Замолчи.

Грудь болью тупой опоясывает, давит, давит, сминая внутренности, а низ живота истомой заволакивает, сладкой, вязкой, тягучей, хмельной. Ад на рай, страдание на наслаждение, рядом, но не вместе, во мне, но в своём мире.

Хочу, чтобы целовал. Губами своими его коснуться, разряд пропустить по телу, электрокардиостимулятор свой подключить, исправить неровный сердечный ритм, наладить работу, разогнать кровь, прогнать этот холод пронизывающий, сковывающий. Но он упёрся лбом в стену, собой придавил, могу лишь цепляться за него руками, плечо зацеловывать, слезами заливать.

Даже смотреть на меня не хочет. Ласкать не хочет. Мою нежность принимать. Мои оправдания слушать. Просто завершает начатое.

– Презик не захватил, – прерывает поток уничижающих дум ядовитой фразой.

Сползаю по стенке, рот стискиваю руками, сдерживая рвущиеся крики отчаяния, а он натягивает трусы вместе со штанами и выходит.

Просто выходит, мягко прикрыв за собой дверь.

Оставив один на один со своим желанием.

Оставив один на один со своими внутренними тварями.

Извлёк одного, а подселил целое полчище.

_______________Всем спасибо

И отдельное ?? тем, кто поддерживает и меня, и историю в комментариях!

Следующая глава будет от Паши. Будем топить лёд!

Убиваю её морально, подыхая сам.

Веду ладонью по запотевшему зеркалу и всматриваюсь в свою паскудную рожу. Как долго смогу удерживать её чувством вины? Показал, как будто бы, всю степень своего презрения относительно её поступка. С вагиной её расстался, по ощущениям, как с жизнью, но посыл мощный был, оно того стоило. Вроде бы даже смог донести мысль, что наличию у меня дочери рад. Что лично на неё не плевать. Что уважаю. Что ценю. С любовью только косяк.

Ненавижу.

Нет, не так.

НЕНАВИЖУ ВЕДЬМУ!

Сложил свои крылья, сел в тёмный угол, курю, походу, уже фильтр, столько горечи во рту, столько смрада, чёрный дым из ушей валит.

«В моменте…»

«С безнадёги…»

«Испугалась…»

«И сейчас боюсь…»

Объяснения её нелепые только кочегарят. Что это вообще значит?

Ах, Паша! Мы просто трахались, и я вдруг подумала, почему бы не залететь? С другим не получилось, вдруг твои парни порасторопнее будут? Но ты не переживай, мне от тебя ничего не надо, свою роль ты уже выполнил, я дальше сама разберусь.

Пиздец, блядь. Вот пиздец же! Как так можно? Я не человек, что ли? Я из камня высечен? Не бьётся сердце? Неужели не слышит, как колошматит? Куда же делась вся её проницательность? И где, чёрт возьми, она два с лишним года прятала свою совесть?

Красивая ещё такая, зараза, красивая до безумия. Грудь немного опустилась, форму поменяла, живот уже не такой упругий, не идеально плоский, но она только желаннее стала, только женственнее, сексуальнее, притягательнее. Как будто это возможно… вот ведьма же. Прекрасная ведьма.

Час уже в ванной торчу, даже в относительную норму прийти не могу. В кипятке себя, нахрен, сварил, на пар топор можно вешать, но все мышцы как были в адовом напряге, так и остались. И все мысли.

Натягиваю спортивки, выхожу, иду на звуки. Как заблудший в ночи мотылёк на призывный свет лампочки. Могло бы быть поэтично, если бы эта воображаемая лампочка не была по факту открытым огнём, нещадно опаляющим мои крылья, выжигающим душу до сажи.

Заглядываю сначала в кухню, а там ведьма варит зелье. Само по себе зрелище завораживающее, ни разу её у плиты не видел без турки, ничего, кроме кофе при мне ни разу не готовила, так она ещё и мурлычет себе под нос, плаксиво так, жалостливо, от стола к плите курсирует, порхает подбитой на одно крылышко бабочкой, дёргано, нервно, но всё равно порхает. Засмотрелся. Залип. Пока не пробило мыслью, что в остальной квартире гробовая тишина.

Вбегаю в гостиную с чумовыми глазами и вижу дочь у низкого журнального столика, сосредоточенно разрисовывающей альбом. Сначала выдыхаю, глаза прикрываю, но перед мысленным взором встают каракули на стене тесной кухни, причиняя почти физическую боль. Ведь орало нутро, скребло под черепушкой догадкой, всё пропустил, всё проигнорировал!

– Мне пора, – режет мать, тяжело поднимаясь с пола и, пронизывая меня полным осуждения взглядом, проходит мимо.

По большому счёту это единственное, что она мне сказала. Если не считать короткого, но ёмкого «идиот».

А ведь я ей признался. Проглотил свои обиды, ворвался в квартиру, чуть только Линда отъехала, прямо в коридоре выдал всё, душу, можно сказать, излил. Что любил долгие годы лишь одну, что все её увещевания были как ножом по сердцу, что малышка, смущённо зарывающаяся личиком в её ноги, для меня теперь весь мир.

– Идиот, – выдохнула мне в лицо, расплакалась и не сказала больше ни единого слова.

Боковым зрением отмечаю, что дочь поглощена искусством, неслышно иду к кухне. Снова крадусь, теперь уже в собственной квартире. И метраж на пользу моему спокойствию не идёт, на этот раз играя против меня. Бешенством каким-то аномальным захлёстывает, пока дохожу.