Чтение онлайн

Появляюсь в дверном проёме в тот момент, когда она, выключив плиту, разворачивается. Видит меня. Бледнеет. В глазах встают слёзы. Руки ходуном ходят. Выгляжу я сейчас, должно быть, не особенно приветливо.

– Мама уехала, – сообщаю сухо.

– Как уехала?.. – шелестит испуганно и мечется взглядом. – Где Надя?

– Рисует, – отвечаю без задней мысли и в ту же секунду, что она отбрасывает полотенце для марш-броска, пробивает осознанием, что малышку одну я оставил зря.

Врываюсь в гостиную первым и вижу её тихонько ковыряющей кожаную обивку дивана карандашом. Входит… выходит… входит… выходит… Самозабвенно так, увлечённо, вся в папочку.

– Ты, разбойница! – шикаю вполголоса.

Надя вздрагивает от неожиданности, топает ножками, прогоняя испуг в пол, сучит ручками, стискивая карандаш, зубами скрежещет в улыбке, больше на оскал похожей. Забавная до невозможности, клокочет смех за грудиной, рвётся, но я держусь. Успокаивается и она, восклицая возмущённо, практически крича на меня:

– Опя-я-я-пь?!

С претензией такой качественной, как будто шкодит не она, а я.

Поджимаю губы, стоически сдерживая улыбку. Эмир сказал – нельзя. Один раз улыбнулся, один раз дал слабину, и всё, о воспитании можно забыть.

– Надюша… – раздосадовано выдыхает Линда, встав рядом и уронив голову к груди.

Двигаю выполнять свой родительский долг и зарабатывать первые бонусные баллы. Как бы не щемило сердце, показать ей, что я способен быть отцом – первоочередная задача.

– Давай с тобой договоримся, вот так делать нельзя, – разъясняю спокойно, садясь рядом на пол. – Диван нужен для того, чтобы на нём сидеть. Или лежать. Протыкать – нельзя.

– Копать? – торгуется беззастенчиво, широко распахивая глаза.

– Копать тоже нельзя, – не сдаю позиций, медленно моргаю, давясь своим умилением.

– Учичка?

Что?.. А!

– Ручкой тоже нельзя. Ни вот этой, – хватаю её пухлую ладошку и целую как маленькую леди, растекаясь при этом сам, пока она не выдёргивает её, явно не поняв подката, – ни шариковой.

– Шаик!

Шары, как я понял, обожает. Одно неловкое упоминание и внимание полностью захвачено. Во всех ипостасях, будь то мяч или любой другой предмет аналогичной формы. Тут, судя по всему, в мать. Эта тоже помять любительница… во всяком случае, была.

– Ни шаик… – отрицательно мотает головой и явно чего-то ждёт, затягивая меня в бездну своих глаз. В болото своей матери, в мою личную пропасть, необъятную, манящую. Гипноз, мать его. Натурально, сука, гипноз!

– Солнце, у папы нет шариков, – приходит на помощь Линда.

– У папы полно шариков… – бубню себе под нос.

С трудом отвожу взгляд от дочери, поднимаюсь и бросаю на Линду хмурый взгляд.

Как минимум два в твоём кулачке, ведьма.

Ухожу в тайную комнату, запертую на ключ. Возвращаюсь через минуту с накаченным гелием шариком, ловлю своё мутное отражение в плазме, легко примиряюсь с действительностью и жадно поглощаю восторг дочери, опрометью кидающейся навстречу с протяжным писклявым:

– Ша-а-и-и-и-ик!

Ну и, конечно, с видом победителя смотрю на Линду. Этой на мои взгляды класть мой же хер. В свои переживания ухнула, захлебнулась в беззвучных рыданиях, ретировалась на кухню, признав безоговорочное поражение. Радует, конечно, что её так мажет от осознания, что совершила главную ошибку в своей жизни, не рассказав мне о дочери, но видеть её слёзы – убийственно. Кишки сводит от жалости, единственное желание – утешить. Обнять, носом в волосы зарыться, мощными толчками сердца о грудную клетку успокоить, но ноги точно в трясине увязли. Страдает, да, раскаивается, но часть меня радуется этому, торжествует, злорадствует. И именно эта часть сейчас господствует.

– Ужин, – объявляет коротко, появляясь в дверях минут через двадцать, а вместе с ней в гостиную врывается чарующий аромат домашней еды.

– Ам-ам-ам-мам… – дочь опрометью несётся из комнаты, забыв о шарике, забив на новые игрушки, спотыкаясь сама об себя, падая, поднимаясь и настырно продолжая путь.

Мои брови ползут вверх, на пару с Линдой поджимаем губы в попытке не заржать.

– Однако, – выдаю ошалело.

– Вероника Павловна говорила, аппетит – твой, – хихикает, отводя взгляд.

– Мама, – поправляю едко. – Вы же так близки.

Улыбка сползает с её лица, в глазах вновь встают слёзы. Разворачивается на пятках и стремительно покидает токсичную зону.

Просто интересно, что случится быстрее – меня подотпустит или её бомбанёт? Не стоило бы, конечно, проверять, мозгами понимаю, что не стоит. Но этим маскарадом правят лишь эмоции.

Двигаю на кухню, ни на что особенно не рассчитывая, останавливаюсь у накрытого стола. Линда сидит напротив детского стульчика, но её участие скорее её личная инициатива, нежели необходимость: доча орудует ложкой в режиме конвейера.

– Надя, жуй, – повторяет то и дело, на автомате, на автопилоте, – Солнце, надо жевать…

Надежда превозмогает, глотая комком, морщится, но, как говорится, эти ваши советы себе посоветуйте.

– Это мне? – кивком указываю на тарелку, привлекая внимание Линды.

– Если будешь… – мямлит, теребя в руках полотенце.

Сглатываю слюну, сажусь. Картофельное пюре, котлетки, салат из свежих овощей. Я же в последний раз жрал вчера. Или позавчера. Домашнее – дохрелион лет назад. Решительно беру вилку, пробую, сметаю остальное за пару минут, догнав дочь.

– Ищо! – требует маленькая обжора.

– Поддерживаю, – двигаю от себя тарелку.

Линда краснеет от удовольствия. Смущается. Суетится. Жрать уже не хочется, в горле ком встал, в груди паскудно щемит, рвётся наружу любовь, бьётся изнутри, умоляя выпустить, цепляется за тугие мышцы, словно за прутья клетки, раздвигает, просачивается, но получает мощный пинок праведного гнева, падая обратно в свою тесную конуру.

– Это ты за что конкретно извиняешься? – допытываюсь презрительно, насаживая на вилку котлету и поднимая её на уровень лица. – За то, что я не увидел первую осмысленную улыбку? Или первые шаги? Первое слово?

Молчит. Смотрит на дочь, губы дрожат, но держится, не плачет.

– Наелся, спасибо, – цежу злобно, отталкиваю тарелку, встаю, выхожу.

Тошнит от самого себя. Разлагаюсь от собственного мудачества, но остановиться не могу. Колкость за колкостью выдаю, язвительность за язвительностью, весь вечер, то и дело, без продыху. Убиваю её морально, подыхая сам.

– Наде пора купаться и спать, – шелестит бесцветным голосом, в глаза мне уже не смотрит, на меня не смотрит. – Где можно взять полотенце? Пижамку… если есть…