Твоя заря
Шрифт:
Маленький кто-то, до невероятности уменьшенный, едва не до земли придавленный осенней этой тяжестью, упрямо шествует по стежке в солдатских, облепленных грязищей кирзаках... Уступая дорогу, мы позволяем себе неудачную, как теперь ясно, шутку:
– Стой, кто идет?
И тогда из-под вязанки поднялось к нам, открылось измятое, точно столетнее лицо, с огромными страдальческими глазами, которые, однако, были - молоды! Так измученно и смущенно смотрели они на нас, светом струились из гнилой соломы, открыто и жалобно сияли Заболотному двумя небесно-синими измаявшимися сияниями...
– Софийка!!
– Все же признал...
И горькая усмешка тронула ее уста, болезненно искривила все лицо, на мгновение совсем состарив его.
Такой тогда предстала пред нами Софийка... Не до того было, чтобы выяснять на этой стожке отношения.
– А ну-ка, позволь!
Заболотный первым делом высвободил Софийку из-под вязанки, отстранил ее резко, почти сердито, а сам, наклонившись, велел мне поддать, и уже мокрая темная копна очутилась у него на плечах.
Так с той копной на своих золотых майорских погонах и промаршировал через всю слободу, через балку к родительской хате в глинищах.
Всю ночь просидели мы тогда втроем за разговором.
Осенняя непогодь за окном шумела вербами, дождь стекал по стеклам, и голос Софийкин тоже как будто стекал, тихо, горестно... Мать умерла. Отец так и не вернулся, и никаких вестей о нем, хотя куда уже не подавала запросы, даже в министерство железных дорог... Брат устроился работать на Узловой, а Софийке, после того как госпиталь уехал, предложили школу, и вот она здесь...
– Говорят, ты и донором была?
– спрашивал ее Заболотный.
– А что такого? Другие же были... В госпитале ко мне относились хорошо. Один офицер, когда выписывался, даже сватался.- Ее улыбка при этом вышла совсем горькой, некрасивой.
Софийка держалась перед Заболотным, как перед человеком почти посторонним, ощущалось, что она не боится выставить себя перед ним в невыгодном свете, верно, считая, что ее уже нет для него, и того, что между ними было, тоже не существует, и никогда его не вернуть. Видно, что она еще и сейчас тяжело переживает потерю матери, не удается ей справиться и со своим теперешним одиночеством, единственная ее отрада - когда Ялосоветка дома, но это же не каждый день бывает, вот и сегодня осталась ночевать на ферме, потому что надо... Да и ходить оттуда ночью далеко, особенно когда такая грязища, а у Ялосоветки до сих пор нога болит после того случая в глинищах.
Рассказала сочувственно квартирантка, как привалило Ялосоветку, когда глину брала, и что совсем случайно люди спасли ее,- дети первые заметили, что лошадь с возом около глинища стоит, а из людей никого нет. Если бы не дети, наверно, не скоро бы хватились, а так успели, откопали, хоть и едва живую... Целая гора глины па нее сползла, даже не верилось, когда вытащили из-под завала: столько в земле человек пробыл - и все-таки дышит...
Заболотный, слушая про сестру, неотрывно смотрел Софипкс в лицо, в те ее небесно-синие глаза, всматривался, словно отыскивая в них некие знаки, которые прибавились бы к ее словам и что-то для него важное подтвердили бы. Когда Софийка поправляла фитилек в коптилке, Заболотный пристально следил за ее маленькой натруженной рукой, потом опять взглядом словно что-то искал в Софийкином лице.
– Некрасивая я стала?
– неожиданно спросила Софийка, уловив на себе этот настойчивый взгляд, и улыбнулась той своей горьковатой, как от терпкого терна, улыбкой. И сама же ответила: - Горе никого не красит... А вот ты не очень изменился,- прибавила она, хоть и не посмела смотреть в это время на него. Погодя стала разглядывать Заболотпого спокойно, как бы отстранение, так, точно перед нею был один из тех многих, кого она выхаживала в госпитале, а теперь он вот уже выписан и ему дорога своя, а ей - своя.
– Так вот,-внезапно нахмурился Заболотный, исподлобья взглянув на Софийку.- Поедешь со мной.
Первая ее реакция была - всполошсниость, испуг.
Непритворный страх и растерянность наполнили ее расширенные глаза... Что он говорит? Разве такое возможно?
Заехал на минутку, гдо-то там он учится в дипломатической, встал на свою, по-новому определенную дорогу, и вдруг такое услышать от него...
– Сгоряча ты это... Не подумав.
– Прекрасно подумал. А вот твои эти колебания...
– Да кто же не колебался бы...
– Ваши сомнения, товарищ донор, здесь ни к чему.
Он ждал ее слова еще, а она безмолвствовала в замешательстве, а за окном так заунывно шумело осенью, ветром, дождем, задувало оттуда таким ненастьем на эту маленькую хатку в глинищах с ее теплой коптилкой... Софийка сидела понурясь, потом подняла голову, глаза, налитые болью, встревоженно синели, и, казалось, слышен был всполошенный стук ее сердца, готового выскочить из груди...
– Нет, Кирик.
– Какое может быть "нет"?
– Говорю же: это ты сгоряча.
Он даже вспыхнул:
– За кого ты меня принимаешь? По-твоему, только ты ждала?..
– Я уже и не ждала... Ждала душа.
– А моя нот?
Софийка неотрывно смотрела на Заболотного. И вдруг:
– Зачем я тебе? Посмотри, какая я стала. Извелась на нет... Никак ия болезней не вылезу...
– А медицина для чего? Кроме нашей, есть же еще индийская, тибетская... На свете есть врачи не хуже наших шептух да знахарок, которые когда-то отводили порчу от нас, малых. Тем-то и страха не знает Терновщина!
– Тебе шутки. А я уже и тем счастлива, что доля тебя пощадила.
Сама нежность была теперь в ее взгляде, бездонная глубь нежности, девичьей, благодарной.
– Вот и поедешь со мною,- решительно сказал Заболотный.
– Быть лишним балластом... Нет. Разве я тебе пара?
Ты вон какой, грудь в орденах, а я... Ты еще себе найдешь...
– И даже пошутила: - А то еще и на тебя заявление напишут: сокол воздушных сил, дипломат-атташе, или как это там у вас, а жену себе оккупационную взял...
– Ну и пусть. Будет еще и такой дипломат...
– Нет, прошу, не надо больше об этом.
Так ни к чему они и не пришли в тот раз.
Во второй раз приехал Заболотный в Терновщину весной, в праздник Победы, когда всюду вишни цвели и терны забелели под солнцем по всем нашим буеракам.
Весна многое скрашивает, сила жизни самые глубокие раны затягивает... В вишневом цветении утопают беленькие вдовьи хаты, а сами вдовы в черных платках, строгие, как пифии, сидят вдоль шляха у въезда в Терновщину на кучах камня (давно добивалась Терновщина каменной дороги, и вот ее прокладывают наконец - как раз тянут через слободу куда-то дальше, на Озера). В такой день и объявился в Терновщине Заболотный. Прошелся в паре с Софийкой по выгону, навестил с нею паши глинища да балку Соловьиную, где все в ту пору щелкало да выщелкивало, а утро следующего дня они уже встречали вдвоем па железнодорожной станции. Колхозные лошаденки косолапые, освещенные высокой утренней зарей, еще до солнца привезли их на ту самую, заштатную станцию, где некогда Микола Васильевич рассчитывал настичь свою любовь, где и нам чья-то неведомая рука открывала семафор под зарю, в неисходимый белый свет.