Чтение онлайн

XXIV

Бензин сожжен, надо опять заправляться. Бензозаправочную станцию находим в предместье, застроенном коттеджами, стоящими без оград, на изрядном расстоянии друг от друга, а улочка между ними вся в раскидистых, охваченных багрянцем кленах,- мы точно угодили в сплошной тоннель из багряных листьев и тихого солнца...

Бензоколонка прилепилась к опушке большого парка, который, возможно, дальше переходит в природный лес, вся земля под деревьями сплошь устлана ярким ковром палой листвы. Пока машина заправляется, мы, остановившись поодаль, рассматриваем могучие деревья, их ветвистые, насквозь просвеченные солнцем шатры в этих ранних, телесно-теплых багрецах. Непривычно: в воздухе еще лето, а в парках все пылает... Опавшим листьям здесь не дают залеживаться. Между деревьев по прогалине ползет специальная машина, взвихрила целую тьму листвы, подняла выше себя красно-багряную метелицу, а где прошла - за ней уже ни листика, опять зеленеет лишь стриженая щетка газона. У детворы этого предместья тоже сегодня вдосталь забот: вдоль всей улочки слышится звонкоголосая перекличка, опрятные мальчики и девочки сгребают напротив своих коттеджей листву, укладывают ее в мешки-беки из крепкой мутновато-белой синтетики. Не обращая внимания на детей, вышла на улицу, явно кого-то ожидая, дородная густо накрашенная молодица-негритянка - вся голова в бигуди, однако выйти в таком виде на люди для нее, должно быть, в порядке вещей - несет свои цацки на голове, будто корону... А дети как дети: насобирав целый сугроб кленовых листьев, сами же его должны и разворошить, "ныряют", словно с берега, погружаясь в шуршащую листву с головой. Потом, видимо кого-то заметив, со всех ног бросаются снова сгребать листья, еще старательной набивая ими свои полиэтиленовые бекп... Заболотный внимательно наблюдает, как исчезают кленовые листья в матово-белых мешках,- несколько битком набитых беков уже лежат под деревьями, готовые к отправке.

– Вот так-то, Лида,- замечает мой друг,- даже красоту осени да поскорее в торбу синтетическую... Сегодня и вывезут, вместе с мешками сожгут.

Лида молчит, хотя по глазам можно угадать, что жалко ей той кленовой листвы и что, может, хотелось бы ей тоже сейчас "понырять", дурачась с детьми.

Это уже начинается окраина того города, куда мы спешили с рассвета, где в одном из залов богатейшего здешнего музея пред нами предстанет Мадонна... Видится нам она близкой к полотнам известных мастеров, вероятно, ощутима будет в ней школа та пли эта, а может, предстанет именно в своей новизне и неповторимости: написанная сочными, яркими красками на небесно-голубом фоне, под яблоневой веткой, отягощенной плодами, пусть бы, однако, хоть отдаленно напомнила собою ту нашу Козельскую пречистую, первой открывшуюся нам в детстве и до сих пор стоящую перед глазами каждым штрихом, бликом, настроением. С младенцем на руках, к чему-то прислушивается и смотрит прямо на тебя, как будто говорит: я ведь знаю о тебе все. В ее материнском взгляде находишь ласку, глубину любви, сдержанную гордость за своего ребенка и едва уловимую печаль какой-то, в ту пору нам еще не попятной тревоги... С виду смуглая, точно опалена близким пламенем, а фон все тот же чистый, небесный, как и на той фарфоровой, которую мы некогда видели у художника в наивном веночке из синих васильков, как будто сплетонном одною из наших терновщанских девчат... Славянская Мадонна, шедевр неизвестного мастера - так сообщала пресса. Где-то в Европе ее приобрели, с должными предупредительными мерами переправили через океан, и вот она пополнила здесь богатейшее собрание коллекцию мировой известности,- пожалуйста, можете смотреть... Где именно и у кого приобретена картина, какой путь она прошла, прежде чем попасть сюда, это оставалось неясным. Заболотный даже высказал предположение, не одна ли это из тех провинциальных Мадонн, иногда совершенно уникальной работы, которые в годы войны фашисты выкрали ил областных наших музеев и тайком увозили на Запад... Козельскую нашу тоже кто-то похитил, до сих пор ее не нашли, исчезла без следа - так не она ли это забрела сюда, за океан? Желание убедиться в этом можно считать одним из мотивов нашей поездки.

Известнейшая галерея, ради посещения которой мы одолели такой длинный путь,- наконец, вот она, перед нами. Мы у цели. Пристроим где-нибудь, припаркуем свой "бьюик", отряхнем с себя дорожную пыль и пойдем, упиваясь, бродить среди шедевров... Мадонна - рядом, за тем вон бетонным фасадом музея, за частоколом могучих, помпезных колонн, над которыми вверху вьется по горизонтали затейливая лепка... Стерегут Мадонну воины в шеломах, в туниках, которые, рассыпавшись по фризу, силой меча разрешают какие-то давние свои античные конфликты.

Однако что это?

– Похоже, нас здесь ожидает "сепрайс",- говорит Заболотный, выходя из машины.

Как раз под тем фризом с античными богами и воинами в шеломах, среди величавости колонн, у тяжелых, окованных медью центральных двепей толпятся люди с большими, словно грифельными, таблицами на груди, выставленными так, чтобы их было видно каждому, кто направляется к музею.

– Пикет!
– первая догадывается Лида.- Они бастуют! Видите: "Sini"е! 81пЬе!"

– Веселенькая история!
– говорит Заболотный, когда мы, сойдя с дороги, останавливаемся перед музеем.- Надо же выбрать момент! Вот нам и "сепрайс"...

Скрывая досаду, он невольно улыбается забастовщикам с теми их таблицами, и впрямь похожими на грифельные Доски, которыми раньше и мы в школе пользовались. "81пке!", "81п1се!", "й1пке!" - белеет на каждой таблице.

Бастующие, как нам кажется, специально поворачивают их в нашу сторону: читайте, читайте... И да будет вам известно, что сегодня здесь в музей никому хода нет. Пикет забастовщиков образовал между колоннами весьма живописную группу, в центре которой выделяется жизнерадостная, с роскошными формами, ну, просто красавица мулатка - густо загоревшая, словно только сейчас из тропиков, мадонна с младенцем! Ей-же-ей, чем-то на Винниковну похожа... Или что смуглая да с таким высоким челом, или что, прижимая младенца своего к груди, улыбается нам от колонн так приветливо, как и та, что стояла под яблоней, когда мы приходили к колодцу пить?

С этой доброжелательной, открытой улыбкой мулатка, видимо, наблюдала за нами с того момента, как мы вышли из машины и как втроем неторопливо поднимались по широким центральным ступеням, пока оказались у самых колонн, где караулят свои величавые врата забастовщики.

Неизвестно, кто здесь был старшим, но эта полногрудая рослая мать-мулатка стояла впереди бастующих на самом видном месте, с выражением веселым, безбоязненным, держала своего арапчопка на руках, а второй, чуть побольше, курчавый и волоокий, прилепившись к материной юбке, рассматривал нас с любопытством, но без враждебности.

– Как тебя зовут?
– спросил Заболотный мальчика по-английски.

– Ай эм Джонни,- горделиво стукнул себя в грудь мальчонка.

– А я Кирик,- ткнул себя в грудь и Заболотный.- Кирик, запомнишь? Когда научишься писать - напиши:

с какой стороны ни возьми - все будет Кирик и Кирик.

Бастующие, видно, были люди с юмором, им нравился этот тон разговора и процедура знакомства. Кирик - даже их заинтересовало это имя, действительно странное: как его ни крути, а оно все будет одинаковым...

Заболотный, закурив сигарету, приветливо осматривал людей.

Большинство бастующих составляли женщины, черные и белые, среди них выделялась ясным лицом элегантная японочка,- женщины, должно быть, преобладали среди сотрудников музея, и хоть прибегнуть к забастовке вынудили их, видимо, причины серьезные, однако бастовали они как-то весело, точно нашли в этом общий отдых: матери пришли сюда с детьми, среди маленьких забастовщиков жался и симпатичный песик, на шее у него тоже висела табличка: "81пЬе!"

Джонни, осмелев, отошел от матери и солидно притоиал к нам, не сводя взгляда с Заболотного,- наверно, этот приветливый, корректный мистер Кирик чем-то расположил к себе малыша.

– Музей закрыт, мы бастуем,- по-английски объяснил мальчонка Заболотному.

– Дело серьезное,- улыбнулся Заболотный и, обратив взгляд на мать мальчишки и остальных взрослых, добавил, что для нас это неожиданность, потому что мы люди издалека, ехали специально ради того, чтобы увидеть славянскую Мадонну, их новый шедевр...

– О, мистер! О, Мадонна! Мы успели полюбить ее!
– темпераментно воскликнула мулатка и, покачивая младенца на руках, рассыпала такую скороговорку, из которой можно было уловить: повреждена Мадонна! Ножом порезали! Еще одно варварство! Он был, представьте себе, с ножом!

Заметив, как мы удручены услышанным, другие пикетчики стали наперебой утешать нас, есть, мол, надежда, что полотно повреждено не сильно и вскоре будет реставрировано, за дело берутся первоклассные специалисты, хотя досадно, конечно... Но что могла сделать смотрительница, их старенькая Фанни? Нож у самого лица, от испуга она потеряла сознание, а теперь всю вину администрация сваливает на нее! Увольняют человека с работы... И это уже но первый случай! В прошлом году полотно голландского мастера тоже повредил маньяк,- развелось их нынче, психопатов...

Все труднее становится музейным смотрителям: плата мизерная, цены растут, а тут еще и от маньяков да гангстеров житья пет! Администрация же не считается ни с чем, об элементарной безопасности не желает позаботиться...

– Вот мы с ним и пикетируем,- сказала молодая мать-мулатка, прижимая к груди своего малыша, и все лицо ее открыто озарилось улыбкой, как будто даже и но приличествующей данному случаю. Точно облилась солнЦбм - такая была в своей сердечной приветливости и темнокожей южной красоте. Ну чем не Винниковна наша, когда она, бывало, посмуглеет после жатвы, станет аж черной от августовской жары...