Чтение онлайн

Джонни в это время издал предупредительный клич:

внизу, как раз подкатив, остановился перед музеем сверкающий "кадиллак", и из него вышло чинное семейство, тоже, видно, с намерением осмотреть художественные сокровища. По ступеням уверенно поднимались парой - солидный, тучный мистер со своей долговязой дамой, а по бокам их сопровождал целый выводок рыжсголовых упитанных беби в коротких штанишках. Мистер, ведя даму, шагал прямо па гурт пикетчиц, шагал с невидящим взглядом, хмуро и властно, как тот боксер, что появляется на ринге с абсолютной уверенностью в своей победе. Его, похоже, только и интересовали те огромные резные двери из красного дуба; закованные в железо и медь, они и сами были творением искусства, стояли не запертые, даже чуть приоткрытые,- словно ждали, чтобы и вовсе распахнуться, сделав исключение для такого важного мистера, чьи меценатские пожертвования, возможно, как раз составляли для музея львиную долю его бюджета...

– Нет!
– вдруг преградила мистеру дорогу бледнолицая седая дама, которая перед тем довольно любезно начала было по-польски растолковывать Заболотному причины забастовки, а теперь, сразу помрачнев, резко выпятила табличку и даже ногой притопнула перед самоуверенным мистером: - Нет и нет!

Он холодно взглянул на эту, должно быть, старшую из пикетчиц, обозрел остальных неторопливым, оценивающим взглядом, потом, круто повернувшись к людям грузной спиной, уже с гримасой нескрываемого презрения повел свое семейство назад, к "кадиллаку".

– Позор! Среди кого я живу?
– стала по-польски выкрикивать ому вслед седая дама, хотя ничем он ее как будто и не обидел,- Все эти ваши мафиозо! Терроризм!

Гангстеризм! Одни обдиралы похищают детей, чтобы вымогать выкуп за них, другие ножами уродуют полотна гениев!

На "Пиету" в соборе святого Петра - и на нее руку поднял какой-то маньяк! Женщинам приходится стоять па страже, а ваши знатные мужи науки, чем они в это время заняты?

Все новые выдумывают бомбы! О, какой позор! Дикое столетие! Матка боска, зачем дала мне родиться в эти позорные времена!..

Женщина разволновалась, другие пикетчицы стали успокаивать ее, пока она, овладев собой, смущенно сказала нам упавшим голосом:

– Пщенрашем. Экск юз ми...

Далеко же мы ехали, чтобы услыхать эту ее гневную инвективу, выплеснувшуюся так страстно тому неизвестному вдогонку!

Но как нам самим поступить в данной ситуации?

Объяснять, откуда мы, упрашивать, чтобы учли наши исключительные обстоятельства? Возможно, и учли бы, пожалуй, и пустили бы нас в музей посмотреть хоть другие полотна... Однако, со своей стороны, нам тоже следует проявить должное уважение к людям, к их дружному пикету. Развеселившийся Джонни, уже ни на шаг не отходя от Заболотного, все старался заинтересовать его своим другом-песиком, тоже носящим на шее табличку "51г1ке!", а когда Заболотный, наклонись к ним, спросил, какие же, дескать, требования выдвигает этот пинчер-забастовщик, шутка была сразу оценена, и мальчишка, и взрослые все засмеялись,- здесь, видимо, в любых обстоятельствах чувства юмора но теряют.

Однако что же нам дальше делать? Теплый взгляд Заболотного обращен к маленькому забастовщику.

– Пока, Джонни!.. До лучших времен!

Разумеется, обидно. Такое расстояние одолели, столько намотали миль, единственно чтобы вблизи взглянуть на уникальное полотно, которое стало для нас чем-то даже большим, чем просто произведение искусства... И вот теперь, когда образ Мадонны был, казалось, так близко, совсем рядом...

– Почему все-таки мы не попытались попасть в музей?
– обратилась Лида к Заболотному, когда начали спускаться но широкой лестнице вниз к машине.- Я уверена, что нас бы они пустили...

– Лида, а солидарность?
– остановившись, посмотрел на нее с веселым удивлением наш командор.- Кому же, как не нам, здесь проявить интернациональную сознательность? Иначе сказали бы: ну и ну!..

– Верно, я не подумала,- честно признала девочка.

Продолжая спускаться, вдруг слышим позади себя:

– Хелло, Кирик!

Симпатичный черный мальчуган из группы бастующих, увязавшись, топает за нами следом, старательно ступая со ступеньки на ступеньку и не обращая никакого внимания на призывы матери, той веселой пышногрудой Мадонны, о которой Лида на обратном пути скажет почтительно:

"Она как мать-героиня"... Было и впрямь в ней что-то от Добродушия наших смуглых стенных матерей - здоровьем пышет, темной красотой, как вишня августовская, само плодородие могла бы олицетворять, когда, прижимая с цыанской небрежностью одного младенца к груди, одновременно подзывает другого, правда, голосом несердитым и без особой тревоги, просто "Джонни" да "Джонни" нараспев, а Джонни этот, склонный к самостоятельности, и ухом не ведет, упрямо топает дальше, за нами по бетонным, еще трудным для него ступеням, пока наконец Заболотныи - под смех пикетчиц - наклонился и взял черного карапуза на руки.

– Джонни, а мама?

И так на руках он, размашисто шагая по широким ступеням, отнес своего нового друга назад, где мальчонка, радостно встреченный песиком-забастовщиком, был с надлежащей церемонией водворен между колоннами рядом со своей цветущей мамой:

– Вот так, Джонни, будет о кой!

Внизу, когда мы подошли к своему "бьюику", па лобовом стекле, как и следовало ожидать, уже белел налепленный "тикет" - привет от здешней полиции, хорошо знакомый всем водителям талон, по которому вам следует заплатить штраф за неправильное паркование - за то, что оставили машину там, где стоять ей не положено.

Лида нахмурилась:

– Уже успели...

Мельком просмотрев сорванный тикет, Заболотныи небрежно приобщает его к целой коллекции других тикотов, комком запихнутых за щиток от солнца,- их они с "миссис Заболотной" изрядно нахватали где-то в прош - лых поездках, потому что, как иронически объясняет мои друг, все как-то им редко удается припарковаться, не нарушая правил.

Сели и поехали.

– А люди славные,- серьезным тоном говорит Заболотныи, и мы еще раз оглядываемся, напоследок обводя взором живописную группу тех живых бастующих мадонн, чьи взмахи рук, пока отъезжаем, исконным жестом провожают нас от центрального входа музея. Фигуры пикетчиц все дальше и дальше, они быстро сливаются, тают среди колонн Аг1 Мпзешп, этого серого массивного храма искусств в пышном каменном убранстве. Издали видим опять лишь помпезный фасад его с надписью Аг1 Мизеиш, с барочной лепкой, где, рассыпавшись по фризам, античные воины в шеломах, в туниках, столько уж лет в воинственном напряжении ведут свой нескончаемый поединок.

Часть вторая

ПЕРЕД СВЕТОФОРОМ

Мне бы дорога теперь да дорога,

в дождь, слякоть, через леса, через

степи, на край света.

Гоголь

ХУДОЖНИК УТРЕННЕЙ ЗАРИ

Безымянно он жил. У нас его так просто и называли:

Художник.

Человек этот был все время в дороге. Никто не знал, откуда он приходил в нашу Терновщину и куда потом исчезал. Слышали мы только от учителя Андрея Галактионовича, у которого Художник иногда останавливался, что в молодости этот странный для нас человек учился в Академии, дружил с Ильёй Репиным и Куинджи, а одна из его ранних картин будто была даже отмечена золотой медалью на выставке в Париже. Лунное сияние передал, как никто, однако после того и сам не смог свое достижение повторить...

Рано окончилась для Художника его золотая эра. Тяжко пережитая несчастливая любовь и еще какие-то жизненные неурядицы привели его снова в наши края, и вот мы уже видим, как идет он полевой дорожкой в длинном поношенном плаще, в помятой старой шляпе. На боку болтается плоский сундучок с художническими принадлежностями, в руке иногда - палка, простая, вишневая. Шествует кудато Художник, и непроницаемое лицо его с суровыми усами освещает утренняя заря. Все как-то получалось, что она ему светила навстречу из-за Чаполочевой горы, из-за наших терновщанских оврагов.